Борю?! Келлермана? Чмыристого очкарика с бархатным голосом? Клубничный ротик...
- Помню, - говорю, скривившись.
- Да ты не думай, он нормальный, просто немного в своем мире обитает. Физики - они, по-моему, все немного такие, того... А сейчас он вообще биоэнергетикой увлекся, поехал по полной… Да ладно, поговорить с ним есть о чем. В общем, он еще учится, содержит себя и маму. Бабла особо нет, все больше репетиторством подрабатывает. Не получилось у него приехать, мне его и стало жалко. Да хорош ржать, э! – она и сама смеется, шлепая меня по руке.
- Оксанка, - я просто трясусь от смеха, качаю головой: - Вот клянусь, в натуре из всех, кого я знаю, тебе одной мог прийти в голову такой бред... чтоб куда-то так переться… пол страны за день объехать… вот честно тебе говорю…
- Ну, подумаешь, не облезла… Но вообще, если честно – я еле живая. Это правда… а тут еще мамаша его… блин… - опять не может удержаться от смеха. – Она меня на фото увидела и решила, что я подойду для ее сыночка. Я как приехала – хоп-па. Тут тебе и стол накрыт, и щи дымятся. Вернее, борщ, а не щи. Причем молдаванский, они сами – оттуда. Но были еще и креветки там всякие, и дела... И вздрогнули тоже за знакомство. И она давай мне там его за столом расхваливать, вот, мол, он такой-растакой и как трудно такому умному, хорошему, красивому парню найти себе подходящую девочку. Ну я и…
- …ты и свалила оттуда, верно?
- Верно, - улыбаясь, признается она. – Вообще-то, меня ночевать оставляли. Мол, поздно уже, а мне в такую даль еще. Но я маме позвонила. Я ей обещала, что сегодня домой вернусь. Она, как услышит – мне вставила, а ну, мол, срочно домой следующим же поездом выехала, чтоб позавчера была, поняла? Я ведь скоро опять уезжаю, а они меня к себе ждали.
Ай да тетя Аля, не подкачала. Беззвучно смеюсь и готов мысленно расцеловать ее маму.
- Так что я в итоге только часа три с хвостиком у них пробыла. Борька, бедный, меня на вокзал притащил, все твердил, что я все равно не успею на последний поезд. Здесь, на этом сиденье на прощанье сфоткались – и вот я еду уже черт знает, сколько времени. А мои вообще сейчас у родственников, так что мне туда и надо тащиться теперь.
- Значит, Борис тебя не устроил?
- Да ну! Он же… как тебе сказать… словом, ты его видел. Умный он, симпатичный и все дела, но… не подходим мы друг другу.
- А я-то думал, клубничный ротик…
Хохочет в прямом смысле до слез:
– Да это мы там, в академии, в драмкружке сценку разыгрывали... по мотивам стихотворения «Ich steh‘ auf deinen Erdbeermund» - «Прет от клубничного твоего ротика»…
А-а, блин. А мне этот его клубничный ротик сколько терзаний доставил…
- А у тебя-то как на личном фронте? – спрашивает она меня неожиданно.
- Нормально, - говорю сдержанно.
Зачем спросила? Надо тебе это?
- «Нормально»?
- Да, нормально. Не будем об этом, хорошо? Давай лучше о тебе: как ты сейчас?
- Да я тоже – нормально. Турбулентно. Вот недавно дипломную написала, потом сразу же, через день сдала устный выпускной экзамен. Короче, не спала дней пять. И потом – гопалка. С корабля – на бал.
- Да уж. А что, надолго уезжать собралась?
- Не, не особо. Как твоя учеба?
- Да вот, сейчас реф прохожу. Штацион. Обязательный этап.
- С великом все так же не расстаешься?
- Нет. И он у меня, между прочим, все тот же.
Она смотрит на Йети и улыбается. А он улыбается ей в ответ, вероятно, вспомнив, как катал ее однажды. Думаю, он первый взъелся на меня за то, что я так накосячил тогда, в тот вечер.
Мы еще долго болтаем с ней, славненько так, непринужденно. Разговор идет, бежит сам собой. Я замечаю, как мне ее не хватало, несмотря на все ее заскоки и странности.
Но она все-таки изменилась, и правда - перебесилась, что ли? Меньше в ней угловатости, зато больше уверенности в себе и спокойствия. Она спрашивает, я отвечаю. И она так живо и увлекательно рассказывает – про жизнь в общаге вдали от родителей, про университет, про то, где успела побывать на стажировке, а слушает меня с такой доброжелательностью, что мне хочется в шутку крикнуть ей: «А ну, колись, где Оксанка, и что ты ней сделала?» Следуя моей просьбе, она больше ни разу не возвращается к вопросу о моей личной жизни.
За окном начинает темнеть. Мне не хочется, чтобы этот поезд дошел до места назначения. Я люблю его за то, что он телепает еле-еле, поминутно останавливаясь на какой-то очередной станции в какой-то глуши.
Когда до Анушкиных остается еще станции три-четыре, объявляют ее станцию. Когда она говорит мне об этом, меня что-то очень больно колет, но я не вздрагиваю, лишь смотрю на нее, склонив голову набок. Задумчиво смотрю, нежно.