Я уже ему хотел сказать, мол, ладно, чувак, тебе на работу, мне на работу. Давай-ка разъедемся и каждый – при своих. Но его трусило прямо. Попросил проверить еще раз, все ли со мной в порядке. Да вот, блин, рука че-то как-то болит, говорю, но, может, фигня? В больницу меня отвез, оказалось – закрытый перелом. Вот те раз. Я как в лужу сел.
И не успели из меня вывалиться фразы протеста, что мне нельзя болеть, и что менее того можно мне сидеть на больничном, как я очутился в специальном кабинете, где какой-то врач-костоправ приладил и загипсовал мою руку.
Вот ведь насколько мы иногда в первый момент не в состоянии, да попросту не желаем мириться с тем, что что-то резко изменилось к худшему. И шок, накрывающий нас, поначалу оказывается чем-то большим, нежели нам дано постичь. Шок способен вогнать нас в ступор и посторонним кажется, что мы либо остро нуждающемся в профессиональной помощи врача-психиатра, либо же просто далеко отъехали.
И лишь спустя некоторое время мы постигаем. И тогда приходят отчаяние и опустошение.
***
Откуда же возникают, как развиваются наши чувства? Тогда я, конечно, над этим не задумывался. Выяснение отношений между людьми меня не интересовало ни в общем, ни в частности.
Да разве это волнует в четырнадцать лет? Тебе движения хочется, экшна, развлечений. Особенно, когда погода такая обалденная. Когда так жарко, что тянет к речке освежиться прохладой, да уже самим воздухом, ветерком, гуляющим под кронами каштанов на берегу. И плевать на то, что с этой недели - начало учебного года, что сегодня – воскресенье, которое уже тогда не любил.
Все резко хорошо, когда вдруг встречаешь на берегу Лана одну небезынтересную тебе юную особу, неспешно прогуливающуюся в обрамлении Наташки и Вали, двух басовитых сестриц.
- Привет, пешкодралом! - обратился к Оксанке, официально так, как к самой старшей из всей честной компании. - А велик где? В ремонте, что ли? Во заездила бедненький, а…
Она вся как-то покоробилась. В очередной раз не смотрит мне в глаза. Вот же привычка ее дурацкая – не смотреть в глаза при разговоре. Опять в бутылку залезла. Тогда я четко уяснил себе, что это очень даже бывает, что когда одному хорошо, то другому вполне может быть ну просто из рук вон плохо.
Она шла, левой рукой держась под руку с Наташкой, а правой вела Валю. Наташка была на год моложе ее, Валя – годика на три-четыре. Тетя Неля - родоначальница и прародительница их басовитости. Ее голосище, даже если она его не повышала, мощными раскатами грохотал по общаге и частенько был слышен через закрытые двери. Сегодня она отпустила дочек с Оксанкой, подразумевая, что та присмотрит. Что с ней можно отпускать, потому что она – взрослая.
Я катился рядом и, сам того не осознавая, тоже пытался втиснуться туда, в этот милый кружок, втереться в него и стать там своим.
Да, станешь тут, как же. Вот ведь характер ее идиотский. Что ей ни скажешь – огрызается.
- Куда идете?
А – она презрительно так, сквозь зубы:
- А тебе надо? Катаешься – и катайся себе дальше.
«Отвали», «достал», «иди…» туда-то или туда-то… М-да-а-а-а-а-а… Крепкий орешек – так можно было бы выразиться, если бы она подавала мне хоть какие-то надежды. Она же их просто вырубала на корню. И меня взбесило это ее поведение. Слышь, ты, мымра, ты на себя-то посмотри. Кого из себя строишь… Но по своей натуре я не грубиян и никогда им не был. Нет, я не стал вестись на ее отстойное поведение, оскорблять ее или посылать.
Я просто начал спокойно и непринужденно болтать с Наташкой, черноволосой смуглянкой. С первых Наташкиных слов, огонька, вспыхнувшего в черных бусинках ее глаз, простодушных, бесхитростных ответов я почувствовал, что она – человечек хороший, простой и необремененный комплексами. Она рассказывала мне про школу, про их недавно купленную машину, про то, как вчера родители раскошелились и повели их в бассейн (Оксанка при этих словах только хмыкнула, от зависти или презрения - не знаю), как она там каталась с горки с Валей. «Школа? Да не будет с нее толку. Она такая же тупая, как я», - любовно басила о ней тетя Неля. А я болтал с ней и отдыхал душой. И Оксанкины выкрутасы меня не колыхали, потому что та вдруг резко как-то стушевалась, склонив свою упрямую башку еще ниже над сутулыми плечами, лишь молчанием выдавая свое недовольство. А ведь бесило ее, что мы с Наташкой так мило спевались. Ничего, пусть знает, что на ней свет клином не сошелся. И что достало терпеть ее грубости. Пусть позлится.