— Извини, дорогой. Наверное, я переволновался от разговора с тобой. Вот и сорвался, никак не могу остановиться. Так все это комично.
Марат не разделял его благодушия.
— Ты не у меня, ты у миллионов репрессированных прощения проси. У солдат, трупами которых завалил танки Гитлера. У Всевышнего прощения проси. С ним ты совсем скоро встретишься. Гарантирую!
Большеусый стал чуть серьезнее, хоть в глазах по прежнему скакали развеселые чертенята.
— Так ты принял меня за попрыгунчика во времени? И готов был убить? По глазам сразу понял, убил бы. Что же, хвалю и благодарю — ты в некотором смысле заступился за настоящего Сталина, которого якобы подменил подлый пришелец из будущего. Кто о чем, вшивый о бане.
Большеусый опять хохотнул, но быстро взял себя в руки.
— Так вот, именно я — товарищ Сталин, плоть от плоти своего народа и времени. А с гениальным романом товарища Шолохова, действительно, промашку допустил.
Продолжил уже чуть строже.
— Вот ты меня все укоряешь, дескать, не сумел предвидеть последствия своих поступков. Чья бы корова не мычала, так сказать, а твоя бы помолчала. Сам-то, как следует не подумав собрался меня убивать. Горяч, понимаешь! Да если бы в руководстве партии сидели такие необузданные товарищи, такое бы творилось, не приведи Господь! Нет, таких не держим. У настоящего большевика только сердце горячее, а ум холодный.
— …и чистые руки, — покорно докончил фразу Марат. Чего уж скрывать, менторский настрой Большеусого опять с панталыку сбил. Будто нашкодивший школьник стоит перед директором школы!
— Чистые руки? А что, хорошо звучит. И правильно. Надо будет запомнить. Так вот, если ты, дорогой потомок, прежде чем скалить зубы, стал мыслить логически, и сам бы догадался. Не стал бы обзываться нехорошими словами.
— И что бы я понял?
— «Поднятую целину» принес мне Георгий Виккентьевич, попрыгунчик из 1963 года, я же про него тебе говорил. Конечно, я тебе еще не говорил, что в их реальности смута началась в 1939 году, после внеочередного съезда ВКП(б). Так что Михаил Александрович успел и написать, и издать. Не все потом сожгли, что-то и сохранилось. А вот сам дорогой товариш Шолохов не уберегся, «интеры» забили ногами на улице, еще в самом начале диктатуры…
— Но в вашем времени-то он жив?
— А что с ним станется в РСФСР? Жив, конечно. Горяч больно, покуролесил, наломал дров, когда поставили налоговым инспектором в станице. Чуть не расстреляли по приговору трибунала! Пришлось немного вмешаться, объяснить товарищам, всякий может ошибиться, особенно, в таком возрасте. Сейчас осел в Москве, пописывает понемножку. Всему свое время, дозреет и до своих гениальных романов.
— А зачем ждать, если у вас есть готовая книга?
— Читатель еще не готов к этим книгам, рано. Но не это главное. Мы тут с товарищами подумали. Пусть жизнь пока идет, как это происходило в реальности Георгия Виккентьевича. До поры, когда потребуется решительное вмешательство. Понимаешь, если заранее вмешиваться по мелочам, ход истории изменится и мы уже не будем знать, когда наше воздействие будет наиболее успешным. А сейчас надо будет делать поправку и по твоим рассказам. Сейчас сбегай обратно к себе. Из дома лучше не выходи, не дай Бог, кирпич на голову свалится… Захвати книги, имеющиеся дома и сюда. Даю слово — постараюсь исполнить все твои просьбы, которые ты мне скажешь, когда принесешь книги. Только не забывай — минута в минуту, рисковать не надо, не имеем на то права. Вот держи, часы поставщика императорского двора.
Марат с любопытством взял в руки презент. Золотые, «Moser».
— А. чуть не забыл, — Большеусый хлопнул себе по лбу, — Георгий Викентьевич пытался попасть в измененную реальность, в новое будущее. Хотел посмотреть, как все изменилось. Не получилось. Будь осторожнее, лучше не рискуй. Мы не имеем права на риск, мы с тобой отвечаем за миллионы и миллионы людей!
Вот так, рассыпалась в прах еще одна домашняя заготовка учителя — намерение проводить тотальный контроль управляемости товарища Сталина, по необходимости — вводить коррективы. Оказалось, прогрессорство, как и жизнь, сразу пишется в беловик.