— Не зря он тебя спас! Что-то важное ты, сынок, сделал или сделаешь в своей жизни — иначе Ильяс или Хызыр не стали бы так открыто вмешиваться в дела людей.
Гость чуть помявшись, все-таки решился уточнить:
— Но он застрелил мусульман… А я — атеист, точнее — агностик, верю только тому, что сам вижу. В детстве был крещен… Так что, получается, он предпочел меня своим?
Марат Салаватович снисходительно ухмыльнулся.
— Только Всевышнему ведомо, кто из людей лучший мусульманин. Не в чалме тут дело или не в партбилете, я свой до сих пор храню. И ни капельки не стыжусь за свое прошлое! Запомни, сынок, пророки и аулия не бывают мусульманскими или христианскими. Они для всех сынов Адама, не исключая, как ты себя там обозвал? Во-во — для агностиков. И Бог один и един! А вот шайтаны у каждого свои, собственные.
— А как я узнаю, ради какого дела мне оставили жизнь?
— Неисповедимы пути Всевышнего. Не может слабый ум человека постичь, что и для чего предначертано ему судьбой. Возможно, ты совершил или совершишь благое дело, даже не заметив этого. Живи так, как тебе велит сердце, и не ошибешься.
— А сердце ему велит подарить мне миллион рублей! Или 1 миллион 100 тысяч? А ведь аулия всю эту бодягу затеял, чтобы я спустя 15 лет смог раньше уговора рассчитаться с кредитом! Вишь, как меня ценят высшие силы, им там сверху виднее! Не то, что вы! — захлебнувшись смешком вклинился в благочестивую беседу Ришат. И незамедлительно был одернут укоризненным взглядом отца и увесистым кулаком друга, продемонстрированным из-под стола.
— Сын мой Ришат, ты же взрослый мужчина, а иногда ляпнешь такое — уши вянут! — озвучил укор Марат Салаватович. Дождавшись, пока смутьян потупит взор, продолжил:
— Михаил Петрович, кредит, так уж и быть, закрой. Ни копейки больше от тебя мой сын не возьмет. Мы и сами можем рассчитаться, но как-то слишком своевременно ты появился, в такие совпадения я не верю. Видно так угодно Всевышнему. Остальным распоряжайся по своему усмотрению. И помни: Всевышний испытывает человека и бедностью, и богатством. Ты щедрый, сынок, однако не увлекайся, талаф (расточительство) — такой же грех, как и скупость. А про тот чудесный случай лучше забудь. Аулия тебе так ведь и велел.
И неожиданно озорно блеснул глазами, при этом став удивительно похожим на своего сына, подытожил:
— Библию читал? Нет? Зря. Эта книга и для нас Священное писание. Вот я там вычитал — «Умножающий знания умножает печаль». Вот у нас в деревне парень был, Фарвазом звали, агроном бригады. Ни с того, ни с чего начал ломать голову о бесконечности вселенной. Плевать ему стало, созреет ли пшеница до заморозков, как в наших условиях проявится технология минимальной обработки земли. На работу ходил как робот. Уставится в одну точку и сидит истуканом. Или что-то начинает быстро-быстро чертить, знамо дело — не схему севооборота. Спросишь по работе, он сразу даже понять не может, чего от него хотят… Вызвал я его к себе в кабинет. Говорю, так, мол, и так, мозги у тебя набекрень съезжают. Как партком не имею право такое говорить, а как старший товарищ посоветую — заведи подругу, он неженатый был, в клуб на танцы-шманцы сходи, да хоть водки выпей с хорошим человеком. Бригадиру скажу, прогул ставить не будет. Это тебе мое секретное партийное задание. А он только брезгливо морщится. Раз так, говорю, невтерпеж тебе добраться до конца бесконечности, поступай в физмат университета. Сам, говорю, помогу выхлопотать направление. Там и разбирайся с товарищами учеными, а нам здесь надо выполнять государственное задание по сдаче хлеба. Начал оправдываться. Жалко стало, поинтересовался, долго ли еще собирается думать над своей задачей. Ей-Богу, как плотину прорвало, начал что-то объяснять про соотношение угловых и линейных скоростей света, про сферы, замыкающиеся в одной точке и прочую дребедень. Куда мне все это понять, с моей-то совпартшколой, еле выпроводил… Ладно, думаю, все равно полевые работы заканчиваются, а до сева, небось, и сам оклемается. Нет, не оклемался, совсем съехал с катушек. Как под кроватью дрова запалил, думал, что печка, пришлось вызывать врачей. Он и сейчас в психоневрологическом интернате, временами заезжаю навестить. Действительно, горе от ума! Вот тебе, Михаил, как у нас говорят, короткий остаток от длинных слов: забудь! Будто ничего такого и не было, но сохрани в сердце благодарность Всевышнему за чудесное спасение.