Внезапно успокоился и деловито спросил:
— Как ты думаешь, что так сильно подорвало здоровое начало в советском народе к концу 20 века? Почему позволили разрушить собственный дом? Почему не вышли на демонстрации против предателей, почему, в конце концов, преданные товарищи не ушли в подполье? Неужели не нашлось ни одного командира, верного присяге и народу, чтобы поднять свой полк или целую дивизию?
Марат задумался на мгновение, нерешительно произнес:
— Со своими современниками про то даже заикаться не стал бы, а то за полоумного примут. Но мне кажется, очень и очень большую роль в развале Союза сыграла как раз Советская Армия. Это в мое время армия вновь стала рабоче-крестьянской, срочную служат преимущественно дети бедных слоев. А в годы правления Брежнева практически все мужское население на два года переобувалось в кирзачи…
— Так это замечательно!
— А вы сперва дослушайте! По рассказам отца и недомолвкам его друзей точно знаю — там царила «дедовщина», жуткая и практически массовая.
— И что это такое?
— Старослужащие обижали, заставляли за себя работать и просто измывались над более молодым пополнением. Те, в свою очередь, потом отыгрывались на следующем призыве. Ну, типа, в тщетной попытке приуменьшить боль от собственного унижения в недавнем прошлом… Я сейчас не про уродливый компенсаторный механизм психики. Я о другом: миллионам и миллионам юношей кулаками и сапогами вдалбливалась установка — закон, уставы там всякие, мораль и этика — все это чепуха, для вида. А по жизни — кто сильнее, тот и прав. И вот это порочное мировоззрение миллионы демобилизованных разносили дальше по стране.
— Как такое допустили командиры!? Это же, в конце концов, подрыв боеспособности армии!
— Товарищи офицеры водку пили, некогда им было до прямых служебных обязанностей. Им что, главное красиво отрапортовать перед начальством. Да и по всей стране так было, думали про одно, делали второе, отчитывались про третье… А свято место пусто не бывает! Всю молодежную субкультуру насквозь опутали метастазы уголовного менталитета.
— Говори проще! Тебе нет нужды казаться умнее, чем это есть на самом деле, — не слишком вежливо перебил товарищ Сталин. Марат не стал ерепениться.
— Проще? Пожалуйста. Вот мой дядя со стороны матери Радик Юлмухаметович всю жизнь служил в полиции. Всю жизнь давил уголовную мразь. А как выпьет, схватит гитару и поет блатные песенки. Да с чувством так, проникновенно, будто годами находился по ту сторону колючей проволоки. Меня это сильно забавляло. Как стал допытываться, и сам он удивился и задумался. «Знаешь, Марат, все мы родом из детства, — решил он и даже засмеялся. — А в школе главными авторитетами для меня были не отличники там, спортсмены или артисты, а хулиганы, дерзкие и отчаянные парни. Наверное, до сих пор подражаю кумирам школьной поры!» Еще добавил, что в деревне главным авторитетом для более взрослой молодежи был местный рецидивист, не передовики производства или сельская интеллигенция, как следовало бы ожидать. Как же, бренчал на гитаре, «по-пацански» решал все спорные вопросы. Умел драться красиво и жестоко — научили в колониях. И никого не боялся, мог послать к черту любого начальника. А начальников народ тогда не любил. И было за что — за лицемерие и трусость. Рыба-то сгнила с головы, с верхушки вашего КПСС. Кто знает, может и стоило бы устроить 37-ой год, скажем, в 1975 году — исключительно для так называемой элиты, сразу оговариваюсь!
Сталин демонстративно раскинул руки в стороны, как бы говоря — мол, даже и сам понимаешь… Господина Акбашева никак не прельщала перспектива стать адвокатом кровавых репрессий. Потому проигнорировал жест, продолжил криминальную линию.
— А, скажем так, криминальных наставников было больше, чем даже грязи. Государство само усердно готовило кадровый резерв. Подерется нормальный, в общем-то, парень на улице или украдет велосипед у соседа, так его сразу в тюрьму. Там уже советские законы не действуют, все по блатным понятиям. Куда ему деться, с волками жить — станешь по-волчьи подвывать. Мне дядя такое рассказывал, пересказывать противно! Ваши ссылки и каторги — прям институт благородных девиц по сравнению с советскими тюрьмами. Да и в нынешних, говорят, мало что изменилось.