— Ишь ты, русские ему помешали! Можно подумать, это не он давеча так заскирдовал стог, насквозь дождями пробило и сено для своей единственной коровушки у тебя, отец, выпросил! Сгнило все! Что, русский должен был ему справно стог метать? — возмутился было бы один из сыновей. Но Мархаметдин мягко его остановил. Осуждать человека, когда его самого нет рядом — никого не красит. Даже если все сказанное — правда. Тем более, таков уж человек Фатих — собака на улице брехнет, он это за новость выдает. Давно привыкли к его пустопорожним сенсациям. Посмеялись и забыли. Беседа потекла по привычному руслу: кому ехать на базар, по какой цене продавать излишки пшеницы, когда какую животину резать.
Когда спровадили всех гостей по домам, Имаметдин поинтересовался:
— Отец, а почему ты так рассердился, когда дядя Фатих попросил в долг? Ясно как день, ни рубль не вернет, ни гривенник. Но ты же ему всегда помогаешь.
Снова тень пробежала по безмятежному лику старца.
— Так ведь не в долг просил, в рост! Сам знаешь, это великий грех.
Учителя ответ не удовлетворил. Прекрасно знал, отец не был догматиком. Его иман (вера) был тем и несокрушим, что каноны совпадали с внутренними убеждениями. С рациональным разбором благости или пагубности каждого деяния. Мархаметдин правильно расценил многозначительное молчание сына, счел нужным разъяснить свое видение.
— Ты же знаешь, как силен был Белый Царь, сколько вокруг него алпаутов вилось. И все рассыпалось в мгновение ока. Почему? А все потому, когда ростовщики берут верх над купцами, над учителями и докторами, над ремесленниками и крестьянами, даже над воинами — такая страна обречена… Не спасут ее ни жандармы, ни пушки со скорострельными ружьями.
Чуть подумав, продолжил:
— Многое мне не нравится в Советской власти. Однако помянешь еще мои слова — она крепко встанет на ноги. Страна станет сильной и могучей, справедливости станет больше. Большевикам хватило ума укоротить ростовщиков.
…вся страна постигала азы политэкономии. Имаметдин не был исключением. И за «Капитал» брался. Не осилил, запутался в ворохе мудреных фраз и терминов. Но все равно разбирался куда луче записных агитаторов новой власти, добиравшихся до деревень. Смена формаций общества, борьба классов, конфликт производственных сил и производственных отношений — все логично и не противоречит личному опыту молодого учителя. Отцовская трактовка великих и трагических событий, сотрясавших Россию, показалась несколько наивный. Но виду, конечно, не подал. Внимательно слушал мягкий говорок старца.
— Знаешь, сынок, лихоимство запрещено не только для правоверных мусульман. В село Скворчиха как-то довелось беседовать с русским священником. Он говорил, и у православных, и у иудеев ростовщичество — харам (запретное деяние). Вот ведь как Всевышний заботится о своих рабах, за тысячи лет заранее предупредил, какой кровавой смутой может окончиться лихоимство.
Как ни почтителен был сын, его передернуло от слова «раб». Сколько крови пролито, сколько людей загублено ради свободы!.. Но если начистоту, молодой человек и сам малость недопонимал. До гражданской войны никто из них не страдал от отсутствия свободы. Денег не хватало, пахотных земель, пуще всего — знаний. Темного человека любой невзлюбивший столоначальник сживет со света, любой лавочник надует, как следует не устроишь свою жизнь… Так ведь никто и прежде не чинил препятствий к образованию. Но, тем не менее, свобода прежде всего! Башкир или татарин со смертного одра вскочит и схватится за оглобли, если заслышит, будто кто-то намерен лишить его свободы. Так уж получилось, предки никогда не были рабами. Плененными, униженными, нищими, побежденными — сколько угодно, рабами — никогда. Зачем жить, зачем оставлять потомство, если враг лишил главного дара Всевышнего — права выбора, низвел до уровня бессловесной скотины… Вот потому-то башкиры и родственные им татары благосклонно приняли призывы большевиков к свободе, равенству и братству. И отвернулись от Колчака, закостеневшего в своем великодержавном шовинизме. Как знать, чья бы сторона взяла верх в Гражданской войне, не будь безрассудно отважных конников Башкирского корпуса, чуть позже — Башкирской группы войск. Ведь чаши весов колебались то в одну, то в другую сторону. А отец все про рабство…
Мархаметдин без слов понял молчаливый бунт сына. Не рассердился, наоборот, ласково потрепал его по волосам.