— А ну, контра недорезанная, слазь оттудова! А то подпалю избенку, сам спрыгнешь!
Габдулла начал приходить в себя, понял — приказывают именно ему. Вздохнул с облегчением, враги, кем бы они ни были, не стали бы обзывать «контрой».
— Эй, товариш, я свой! Направлен начальником ширката «Урал» в отдел внутренних дел со срочным заданием!
Внизу отнеслись к заявлению со скепсисом.
— Ты слазь, слазь! Там и посмотрим, кто свой, кто — нет. Винтовку оставь, баловать начнешь, стреляем без предупреждения, по законам военного времени! Спускайся с поднятыми руками.
Юношу начала обуревать злость. Столько страху перетерпел, едва не погиб, а тут еще свои пугают.
— Вы что, совсем там очумели, как я могу спуститься с поднятыми руками!?
В сенях оценили беспочвенность своих требований и, видимо, комизм ситуации. С веселым гоготком дозволили цепляться руками — лестницы-то не было.
— Только не балуй, мы ныне дюже злые!
Здоровенный мужчина, в тельняшке из-под телогрейки и высоченный парень, с грозно насупленными бровями. Его Габдулла сразу признал — секретарь комскомитета совхоза «Красный партизан». Зимой, когда ширкат заготавливал строительную древесину, вместе ходили по домам и ставили на постой лесорубов.
— Юлай! Что тут творится! Плевок тебе в рот, меня свои чуть жизни не лишили!
Секретарь его, конечно же, узнал, но лишь крепче сжал свою винтовку.
— Кто тебя сейчас разберет, свой или чужой. Приказано доставить, если еще живой, к начальнику милиции. Вперед, руки за спину!
Острым лезвием полоснула обида сердце юноши. Готов был вспылить, да наставленное прямо в грудь дуло молчаливо призывало к благоразумию. Кстати вспомнилось наставление дяди: если начинаешь сердиться, останови себя, прочти молча суру «Аль-Ихлас», только потом принимай решение. Так он и поступил. Действительно помогло — а что, собственно говоря, ему ерепениться? Ведут к начальнику милиции, с ним он и пытается встретиться с самого утра. А что как арестанта ведут, дык, будет потом что вспомнить и посмеяться. Нашли контру!
…на улице и перекрестке везде валялись убитые люди и лошади. Один конь все еще храпел. Габдулла старался не смотреть на трупы и без того от сладковатого запаха крови чуть не стошнило. Спасся тем, что опять принялся про себя истово читать «Аль-Ихлас». Перед крыльцом отдела уже стоял часовой. Злобно ощерив прокуренные до желтизны зубы, спросил у сопровождающих:
— Который с крыши? Могли бы и там шлепнуть… Ух, звери!
— Отставить! Приказано доставить к товарищу Галееву, — одернул его конвоир в тельняшке. Часовой нехотя посторонился, буравя Габдуллу ненавидящим взглядом.
Внутри все было перевернуто вверх дном, везде россыпи гильз, ворохи рассыпанных листов документов, какие-то тряпки и битое стекло. От едкого порохового дыма защипало в глазах. За пулеметом на мешках с песком сидел человек и прямо из ведра жадно глотал воду. Взявшись обоими руками и запрокинув голову, никак не мог напиться. Юношу по коридору отвели в дальний кабинет. Там на диване полусидел, полулежал товарищ в изорванной милицейской форме. Левая рука на перевязи, голова тоже забинтована, видно, сильно ему досталось сегодня. Габдулла сообразил, что он и есть начальник отдела внутренних дел. Вытянувшись в струнку, доложил о нападение на дальний выгон ширката «Урал», что послан с донесением и за подмогой. Начальник вперился в него немигающим взглядом, пугающе ласковым голосом поинтересовался:
— А скажи-ка нам, дорогой товарищ председатель комитета курсантов Гильманов, как ты оказался на крыше и вел огонь по зданию отдела?
Не дожидаясь ответа, обратился к конвоирам:
— Винтовку его захватили? Дайте сюда!
Заполучив требуемое, вгляделся в номер. Когда снова поднял тяжелый взгляд, Габдулле почудилось, что на него смотрит сам Газраил.
— Винтовка-то знакомая, уполномоченного из Кунакбаево товарища Хамитова. Его со всей семьей заживо сожгли сегодня утром в своем доме…
Габдулла ничего ответить не успел, от сокрушительного удара в живот согнулся пополам.
— Отставить рукоприкладство! — взревел начальник. — Зашибешь до смерти, а допросить не успели! Выйди вон! Пришли сюда Фаизова!