— Давай, иди, выполняй приказ начальника товарищества, смени Абдуллина, — подытожил он разговор, но тут же переменил решение. — Отставить! Пойдем вместе, часовому дан приказ — подчиняться только мне и начальнику караула. Сам Имаметдин Мархаметдинович так распорядился. Как знать, может и здесь затаились иуды-перевертыши…
Педучилище представляло из себя длинный барак, чуть поменьше ширкатовских. Учебный корпус только достраивается, работы приостановлены на время летней страды, а в общежитие потихоньку начали прибывать будущие студентки. Пока будет пятьдесят. Со следующего учебного года наберут столько же. Планировался двухгодичный цикл обучения. Столь близкое соседство с учебно-сельскохозяйственным ширкатом объяснялось просто — студенток надо кормить, голодное брюхо к учению глухо. Все досконально рассчитали: зерна, мяса, молока и овощей товарищества с лихвой хватит и для самопрокорма курсантов, и для будущих учительниц. Да еще на продажу останется. Конечно, в отличие от курсантов, для которых работа на поле или ферме одновременно является формой обучения профессиям, загружать физическим трудом студенток никто не собирался. Однако на то они и селянки, быстренько организовав комскомитет, вынесли решение: выходить на дежурные рабочие смены наравне с курсантами. Даже незамедлительно вызвали четвертую бригаду на соревнование. Посовещавшись с начальником училища Закиром Султановым, Имаметдин чуть остудил девичий пыл. Учительство — чрезмерно ответственная стезя, будущее нашей великой страны определяется не только и не столько на великих стройках, а в том, сколько малышей пойдут в школы, чему и как будут обучать педагоги. «Ребенок — как чистый лист бумаги. Именно в ваших руках, что будет написано на их безгрешных душах. Они непременно должны стать образованнее, милосерднее и справедливее, более трудолюбивыми и умелыми, чем мы!» — вдохновенно вещал начальник ширката. А потому все силы и старания следует посвятить подготовке к этому великому труду. Ему, учителю еще с дореволюционным стажем, да еще окончившему ускоренные курсы совпартшколы в самой Уфе, да еще и младшему брату наркома Башкортостана по делам религии и национальностей, девушки верили безоглядно. Однако Имаметдин на то и был педагогом от бога, не стал рубить на корню прекраснодушную инициативу. Предложил компромиссный вариант: дежурные подгруппы будут работать в столовой и прачечной, по потребности — в цехе по переработке молока. А в выходные дни и прямо сейчас, пока еще не начались занятия, милости просим на субботники.
Жить становилось лучше, жить становилось веселее.
Последние дни Габдулла помимо учебы был все время занят сенозаготовкой и прочими летними хлопотами.
— Ну и ну! — одобрительно цокнул языком, переступив порог барака, гордо именуемого жилым корпусом. Действительно, за последние дни тут произошли разительные перемены. Нет, и в ширкатовском общежитие всегда чистота и порядок, здесь же, еще явственно чувствовалось и женское присутствие. Пестрые лоскутные дорожки-карама на полу, веселые занавесочки, букеты на тумбочках источают упомрачительный запах. Казалось бы, выйди за территорию, и дыши сколько душе угодно ароматом чабреца и ковыля, навеваемым с близлежащих склонов. Оказывается, маслом, так сказать, каши не испортишь — Габдулла с удовольствием вдохнул столь полюбившийся ему купаж учалинских гор.
— Что, нравится у нас, товарищ Гильманов? — поинтересовалась одна из девушек, небольшой стайкой рассевшихся на длинной лавке за не менее длинным столом. Книжку вслух читали. Отвлеклись от занятия только по случаю явления Габдуллы женскому народу.
— Еще как нравится, товарищи девушки! Особенно вот этот запах люблю, — юноша демонстративно шмыгнул солидных габаритов носом.
— А знаете, почему вам по душе именно этот запах? — нарочито невинным голосом поинтересовалась девушка в красной косынке, небрежно накинутой на плечи. Не дожидаясь ответа, сверкнула лукаво синими глазищами и сочувственным голоском посоветовала:
— Жениться вам пора, товарищ Гильманов. Потому что это чабрец вам так кружит голову, по нашему — «кияу улане» — «трава жениха»!
Грянул дружный смех. «Молодец девушка», — подумал про себя Габдулла. Вспомнились слова дяди: веселить людей на пирушке много ума не надо, любой справится. А вот суметь подбодрить шуткой в трудную минуту — это божий дар. Сейчас же, поддержка очень и очень нужна. Как бы не хорохорились юные комсомолки, видно, сильно напуганы утренними событиями. У всех еще в памяти, как несмышлеными малышами в ужасе убегали в лес, как только в деревне появлялись всадники. Красные, белые, казаки, дезертиры — сельский люд даже не пытался разобраться, почему они так себя называют и чем отличаются. Хватало того, что все они хотели одного — выскрести по амбарам да сусекам все съестное, забрать пусть даже и единственную лошаденку, всласть покуражиться над безоружными крестьянами, а то, что и похуже… Нечего и гадать — любой вооруженный незнакомец страшнее волка в февральском лесу. Так они еще и стаями ходили, будто на самом деле волки. Кто им даст укорот? Свои джигиты — кто с империалистической войны не вернулся, кто у красных, кто у белых.