— Ваш он, Кудашевский? — Сафин впервые за встречу потупил взор. Как бы этот старый прощелыга не заметил в его глазах чрезмерный интерес. Хозяин дома не так прост, каким хочет казаться. Но Назар и не думал ничего таить. Своим звериным чутьем уловил — с гостем не надо спорить и юлить, посчитает нужным — убьет, глазом не моргнет.
— Да ни, не наши они!
Как выяснилось, весной некий Хабибьян Юмашев из соседней деревни по каким-то хозяйственным делам наведывался на дальний выгон ширката. Как увидел породистых рысаков, потерял сон и покой, до того приглянулись. Сейчас же, как получили приказ выступать в поход, решил — только на таких скакунах и пристало идти в священный бой. Нарушив приказ сотника, на заре двинул свой неполный десяток в «барымта» (набег за скотом).
— А что он потом в Кудаш заехал? Напрямую в Кунакбай быстрее бы доехал.
Назар задребезжал сиплым смехом.
— Боится господина сотника, он же, куриная голова, еще до боя, из-за своей бестолковости двоих потерял. А один ранен. Господин сотник за такое по головке не погладит. Вот и предложил нашему господину десятнику, он ему — трех коней, а наш господин десятник направляет под начало Хабибьяна трех бойцов. Долго спорили, сошлись на десяти рысаках. Наш господин десятник своего не упустит, голова!
Заметив, что Ирек совсем не разделяет его восторга, старик быстро посуровел.
— Как увидите господина сотника, скажите, что это я, Назар Кургашев раскрыл вам глаза на подлый заговор. Пусть изменщик понесет заслуженную кару. А с его десятком и я могу управиться, вернее человека не сыщите!
— Ты даже не представляешь, какая будет кара — проклянут родную мать, что родила на белый свет… Они еще здесь?
— Черт бы их задрал, давно уже выехали. Только в Кунакбае сможете застать, — с явным сожалением ответил Назар.
Все что ему требовалось, Ирек узнал. Только собрался выйти вон, в окошко заметил — к дому напротив подъехали два всадника. Один из них, спешившись, зашел в подворье. Второй, в изодранном бешмете, но в начищенных до блеска хромовых сапогах, стал дожидаться подельника в седле, винтовку держал наизготовку. «Повоевал в свое время, ишь, как глазами рыскает по сторонам, и оружие держит правильно», — с ходу определил степень возможной опасности товарищ Сафин. Решил, пока лучше не выходить из дома, не поднимать зря стрельбу. Проще дождаться, пока сами уберутся восвояси.
Расселся на лавке рядом с хозяином.
— Десятником хочешь? Тогда давай, рассказывай, что ты делал в отряде Кашириных?
Как оказалось, к красным прибился, так сказать, по факту рождения. Не баловала судьба Назара Кургашева с самого младенчества: отца не знал, мать умерла от непосильных трудов и нищеты, когда ему едва девять лет исполнилось. Троюродный дядя не дал пропасть, взял сироту к себе. Тяжело жили, голодно, да еще жена дяди попрекала сиротинушку каждым куском. Едва минуло четырнадцать лет, сбежал Назар от них. «Дядя на вторую корову копил, я, не будь дураком, прихватил денежки с собой. И тете припомнил все обидные слова — перед уходом в клочья изорвал оба ее платья и в крынку с молоком нагадил!» — с малопонятной для Ирека гордостью поведал хозяин дома. Где только не мыкался, кем только не подрабатывал горемычный юноша — пастухом, сплавщиком леса, пасечником и печником, как можно было понять по недосказанности, не гнушался конокрадством и просто воровством. Но так и не добился ни достатка, ни уважения. Женился на такой же нищенке, Бог не дал детей, овдовел. Революцию встретил разнорабочим железоделательного завода в Белоречье. Возликовала тогда сумрачная душа Назира. Вот оно, свершилось! Можно, и даже похвально стало резать всех богатых, чистеньких и сытых. Таких он ненавидел сызмальства. Плевать было Назару, что там хотят построить большевики, что понаписали Маркс с Лениным, животный страх в глазах буржуев сладострастно щекотал нервы, запах крови кружил голову. Так хорошо ему еще никогда не было. Тем не менее, при рассказе предпочел от большевиков отмежеваться, он же сейчас «белоленточник». «Я красных с самого начала невзлюбил, несознательный еще был, но чувствовал их гнилое нутро. Поэтому, с беляками никогда не воевал. Как отряды схлестнутся меж собой, я тихо-тихо отойду в лесочек и поминай, как звали!» — каркал вороном рассказчик. Ирек понимающе ухмыльнулся. Как же, как же, и у красных, и у белых навидался этой публики: против безоружных и мирных — лютые вояки, если же завидят солдат — сразу улепетывали в кусты.