- Что ж вы им двери-то открыть не разрешили?! - спросил Васильев, переводя в кармане пальтеца "флажок" предохранителя. - Как же это так? Ведь ещё Суворов учил: "Сам погибай, а товарища выручай!"
Вздохнул Кулибаба:
- Все верно, Петр Васильевич. Только у нас, на подводном флоте, так говорят: "Сам погибай, а к товарищу не влезай". Влезешь к нему в отсек спасаться - и его погубишь, и себя... Да ваш-то сын никуда не ломился, Он первым погиб. На посту. Как герой. А был он старшиной девятого отсека...
Свое, как принято теперь говорить, авторское расследование второй трагедии на К-19 я начал довольно поздно - спустя семнадцать лет после того, как все случилось. И хотя служил в бывшей столице северофлотских подводников и даже обихаживал со своими матросами на субботниках бетонный мемориал последним жертвам "Хиросимы", и хотя слышал не раз, как матросы пели в кубриках под гитару самодельную песню, вошедшую во флотский фольклор, - "Спит девятый отсек, спит пока что живой..."
Но однажды в мою, московскую уже, жизнь ворвался человек со смятенной душой и неуемным темпераментом - бывший минер с К-19 Валентин Николаевич Заварин. Выложил на стол толстенную папку с письмами, рукописями, фотографиями - читайте!
И исчез, умчавшись на "Kpacной стреле" в Питер.
Честно говоря, я не собирался загораться этой мрачной темой. Еще не отошел от похорон моряков с "Комсомольца". Еще стояли перед глазами женские трупы, всплывавшие со злосчастного "Адмирала Нахимова", ещё не закончена была печальная хроника гибели С-178 на Тихом океане... Да что же я, стал флагманским плакальщиком флота, что ли?! Сколько можно: пожары, трупы, взрывы?! Пусть пишут другие! А мне по ночам уже снится. Не буду писать! Приедет Заварин - верну ему все.
Заварин не приехал. Вскоре мне выпало ехать по делам в Питер. Я захватил с собой его папку. А по дороге, в вагоне, стал читать. Первым попалось письмо отца сгоревшего в девятом отсеке главстаршины Васильева. Адресовано оно было двоим - командующему и начальнику политуправления Северного флота.
"Дорогой Федор Яковлевич! Дорогой товарищ командующий КСФ!
Дорогие и бесценные наши товарищи!
В момент страшнейших мучений, тяжелейших переживаний и максимального отчаяния мы вновь обращаемся к вам с величайшей родительской просьбой о помощи и со слезами горечи и боли сердец своих просим и умоляем вас помочь нам уменьшить наше родительское горе, облегчить наши страдания и удовлетворить нашу единственную просьбу, а именно: доставить гроб с прахом погибшего нашего сына Васильева Александра Петровича, рождения 1948 года, к месту нашего жительства: Псковская область, Опочецкий район, село Глубокое.
За что всю жизнь до последнего дыхания будем искренне и бесконечно в поколениях благодарить вас и верить в право человека и правду нашей жизни.
Распорядитесь, пожалуйста, в порядке исключения, чтобы гроб с прахом сына в ближайшее время был доставлен для перезахоронения, чтобы мы все могли в любое время по традиционному русскому обычаю ходить на могилу не неизвестного солдата, а дорогого и родного своего сына, отдавшего жизнь за безопасность Советской Родины..."
Кстати говоря, после разговора с Кулибабой зашвырнул Васильев свой "вальтер" подальше в море. Оно и без того немало жизней взяло...
...Я не стал возвращать папку Заварину. Я разыскал в Питере Виктора Павловича Кулибабу, а затем в Гатчине - капитана 1-го ранга в отставке Бориса Полякова... Потом поехал в родной Полярный, где доживала свой страшный век у причала кораблей отстоя, проще говоря в корабельном морге, "Хиросима" - стратегическая атомная ракетная подводная лодка К-19... С неё только что спустили Военно-морской флаг. Но экипаж, урезанный втрое, ещё нес вахты в безжизненных отсеках.
В таких случаях говорят: ничто не предвещало беды. Утро 24 февраля 1972 года началось на К-19 как утро обычного ходового дня. Возвращались домой из Атлантики на север. Курс норд. Слева по борту - Америка, справа Бискайский залив, в двухстах метрах над головой - волны зимнего шторма, под килем - трехкилометровые глубины с острыми пиками подводных хребтов.
Возвращались домой с боевой службы, с ракетной позиции, нарезанной по плану учений "Полярный круг" в Северной Атлантике. Известно, что большая часть аварий случается именно при возвращении в базу. Это самый каверзный период любого похода, когда самое трудное позади, когда через неделю-другую - родной берег, дом, семейные или холостяцкие радости... Расслабляется человек при одной мысли, что скоро увидит звездное небо над головой, а не глухой стальной подволок, тускло подсвеченный плафонами.
10 часов 30 минут. До пожара ещё пять минут... На вахте стояла третья боевая смена. Первая - отсыпалась, вторая - готовилась к обеду. В эти последние минуты что бы ни делал каждый, любой пустяк лодочной жизни обретал смысл либо роковой случайности, либо счастливого шанса. Всем им, разбросанным по десяти отсекам, уже выносились кем-то всемогущим приговоры - кому жить, кому сгореть, кому задохнуться, кому умереть в долгих муках. Как будто на атомном ракетоносце работала незримо некая выездная сессия Страшного суда.
Вдруг жизненно важным для всех восьми офицеров, обитателей общей каюты в восьмом отсеке, оказалось то, что старший лейтенант Евгений Медведев не уснул, как соседи, а читал, верный своей книгочейской страсти, роман Пикуля. Именно он услышит сигнал тревоги, почти не проникавший в глухой закут восьмиместки, разбудит товарищей, и те успеют надеть дыхательные аппараты, прежде чем ядовитый дым подступит к горлу.
Вдруг обмен койками лейтенанта Хрычикова и капитан-лейтенанта Полякова станет самым главным обменом в их жизни: черный жребий смерти выпадет тому, кто останется в момент тревоги в восьмом отсеке.
И роковым для всех обернется обычная лотерея с назначением на вахты. В час беды и в миг её начала на вахте в девятом стоял матрос Кабак. Тот, кто придумал этот жуткий сценарий, обладал мрачным чувством юмора.
Кабак!
Девятый отсек В девятом, предпоследнем к корме, отсеке, помимо всего прочего, - камбуз. В то утро кок жарил оладьи, и на соблазнительный запах вылез из отсечного трюма вахтенный матрос Кабак. Пока шли сложные переговоры с коком - Кабак предлагал себя в качестве дегустатора готовой продукции, в трюме прорвало злополучную микротрещину, и трубопровод лопнул. Масло, вырвавшееся из свинца под давлением, попало на фильтр очистки воздуха в отсеке, в котором рабочая температура элемента (ускорителя химической реакции) была выше 120° С.
Вот тут и заплясало пламя, повалил дым. Его ещё можно было потушить, накинув одеяло, пустив из ВПЛа пенную струю... Заметь Кабак сразу, в первую же минуту, этот выброс... Но, должно быть, дым подгоревших оладий помешал сразу уловить запах гари. А когда уловил и стал докладывать вахтенному офицеру, тот, который за "автономку" не раз и не два получал доклады о самых разных источниках дыма, хладнокровно посоветовал разбудить старшину отсека Васильева и выяснить, откуда дымит и что. Кабак растолкал главстаршину, который досматривал последний сон в своей жизни, и уж Васильев-то, сиганув в трюм, и принял на себя огнеметный форс пламенной струи. За эти считанные минуты, которые прошли от доклада Кабака в ЦП и до прыжка Васильева в трюм, огнем выплавило фторопластовые прокладки в трубопроводах воздуха высокого давления и пламя, раздутое струей в двести атмосфер, загудело яростным ураганом...
Каждому из оставшихся в живых авария виделась по-своему: в зависимости от того, в каком отсеке он встретил беду. Мы же увидим эти отпылавшие события глазами командира первого (носового) отсека, старшего минера К-19 капитан-лейтенанта Валентина Заварина, попытавшегося воссоздать хронику того страшного дня. Главным же консультантом в его кропотливой работе, судьей, оценивающим деяния и поступки каждого в жестоком испытании, станет человек столь прямой и бескомпромиссный, сколь и самоотверженный, офицер, ещё до похода попытавшийся обратить внимание начальства на опасные прорухи головоломной машинерии атомного ракетоносца (начальство, "выпихивавшее" К-19 в море, сумело не услышать его), инженер-механик (командир БЧ-5) капитан 2-го ранга Рудольф Миняев.