Он побрел в сторону рыночной площади, прошел мимо меня, не поднимая глаз. А я стояла, как громом пораженная. Мэтр Тороун был тот самый лекарь, что заключил пропажу магии у Элейн после ритуала. Разве что в воспоминаниях он не показался мне таким низеньким, да и борода была еще не настолько седой. Но это был, без сомнения, он.
И у меня чуть не подкосились ноги. Я боялась, что он узнает меня. И одновременно хотела этого. Хотелось подбежать к нему, сказать: Мэтр, вот она я! Что вы так сильно хотели мне сказать?
Но что, если он тоже в заговоре?. Не он ли заключил, что мать Элейн скончалась от тоски по мужу? Не он ли постановил, что ритуал выжег всю магию, а я тем временем только вчера потушила пламя силой слова? Что будет, узнай он, что я с сыновьями живу в заброшенной усадьбе? Я не знала ответов на эти вопросы и не была готова рисковать. Если бы он заметил меня сам, то тогда бы волей случая я бы выяснила, на чьей он стороне. Но самостоятельно раскрывать свою маскировку я не собиралась. Слишком многое поставлено на карту — жизнь моих сыновей!
И он ушел. А я так и стояла, пока меня не окликнул тот же стражник:
— Девка, Эй! Ты чего застыла? Тоже хочешь к леди Элейн или ты ко мне в гости пришла? — И он мерзко захохотал.
Я очнулась и, качнув головой, поспешно развернулась, отправляясь следом за мэтром.
«Мне надо на рынок, — говорила я себе, оправдываясь. — Я вовсе не слежу за лекарем и тем более не собираюсь с ним заговаривать. Просто иду на рынок!»
На рынок я и шла. А то, что мэтр двигался в ту же сторону — это просто совпадение. Уже на рыночной площади он подошел к дому, над дверью которого болталась вывеска с колбой и кристаллом, и скрылся внутри. Что ж, теперь я знаю, где он живет. И может быть, когда-нибудь…
Я вынырнула из раздумий, несколько раз провела ладонью по лицу, приходя в себя, и осмотрелась. В своих мыслях я даже не особо обращала внимание на пеструю какофонию, которая царила на рыночной площади. Шум, гам, хаос и оживление. Рынки всегда остаются рынками в любое время и в любом мире. Может и тут бывают периоды затишья, но я, судя по всему, попала в самый час пик. Рядом со мной грузная женщина продавала груши. Ничего кроме груш у нее и не было, но ей не мешало это громогласно зазывать к себе покупателей, обещая им товары на любой вкус. Чуть в отдалении носатый старик с самыми разнообразными фруктами и овощами молча курил трубку, справедливо рассчитывая, что обманутые в ожиданиях клиенты, пришедшие на обещания тетки, перейдут к нему. Справа вкусно, до умопомраченья пахло свежей сдобой. Судя по всему, я в рядах с продуктами. Мне сюда надо, но позже. Для того, чтобы купить нужное, надо продать ненужное. А для этого мне надо найти старьевщика, ювелира, ломбард или просто высматривать подходящих покупателей и подкрадываться к ним, пугающе шепча: «пс, серьгами интересуемся?»
Но перед этим надо понять, что по ценам.
— Почем груши — сходу поинтересовалась я.
— Семь медяков — нашинские, девять — заморские. Ты не стесняйся, господам заморские бери, тебе нашинских отсыплю в дар. — «вычислила» во мне прислугу продавщица.
А я присвистнула. Два медяка — десяток яиц, семь — килограмм груш. Или они не килограммами тут меряют?
— Девонька, ты ее не слушай, — вклинился старик. — Я тебе ведро и тех, и других отсыплю за три медьки. А ты, Люра, не видишь, что ли? Молодая вдова перед тобой, постыдилась бы!
Люра фыркнула, но махнула рукой и переключилась на пузатого господина, что величественно подплыл к ее прилавку. А я подошла к старику, улыбнувшись виновато:
— Я прицениваюсь пока, дедушка. Ведро все равно не утащу. А одна груша сколько стоит?
— Так бери, — махнул рукой продавец и выдохнул кольцо дыма. — Решишь брать фрукты-овощи, ко мне приходи. Я не обдурю.
Я поблагодарила, взяла протянутую грушу и пошла бродить вдоль рядов, пытаясь уяснить для себя ценовую политику.
Ценовой политики не было.
То есть каждый выставлял ту цену, которую считал нужным. Да еще и цены эти менялись в зависимости от того, кто именно товаром интересовался. На одну и ту же булку я услышала цену как в медный, так и в пять, и даже в семь. Грибы уходили как за медный ведро, так и за три. Дороже не было. Но все же я поняла, что в крайнем случае наберем грибов и приедем в город продавать. Видимо, городским некогда самим по полям да лесам ходить, вот и покупают на рынке. В деревн- то грибы продавать все равно что зимой в Сибири снег, а в городе вполне. А вот груши встречались редко, видимо еще не сезон. Вот чего та тетка на них ставку и делала. Еще я обратила внимание, что в продуктовых рядах все считалось в медиках, серебро даже не упоминалось.
Я почти добралась до торговцев тканями и одеждой, когда прямо рядом со мной благообразный и представительный на вид булочник заорал:
— Стража! Ах ты дрянь! Сейчас ты поплатишься!
Вздрогнув, пытаясь осознать, что такого сделала, я развернулась. Но торговец не обращал на меня никакого внимания. Он цепко держал за запястье испуганную девушку. Она была того же возраста что и Элейн. Плюс-минус. Длинные русые волосы заплетены в тугую косу, но тусклые и словно пыльные. Платье на первый вид добротное, грязное и дырявое по подолу. В перепачканных руках та самая булка, чья цена легко прыгала от медяка до семи.
— Ни стыда, ни совести! — разорялся булочник, встряхивая девушку так, что она чуть не упала. — Все знают, что ты своим поганым языком мелешь! Честных людей позоришь! А теперь и воровать принялась! Стража! Сейчас тебя быстро уму-разуму научат!
Девушка молчала, лишь крепче сжимая хлеб. По ее щекам катились слезы. Торговец вновь дернул ее к себе, и она, не выдержав, рухнула на землю, словно ноги у нее подкосились. У меня в душе поднялась безумная ярость.
— Отпусти ее! — громко и четко сказала я, делая шаг к ним.
— Что? — булочник развернулся ко мне. Девушка даже не подняла головы. — Ты кто такая? Пособница, что ли?
— Это моя служанка, — сухо бросила я, стараясь выглядеть как можно строже. — Я попросила ее купить хлеб. С какой стати ты обвиняешь ее в воровстве?
Мужчина с неприятной усмешкой осмотрел меня с ног до головы, задержав взгляд на платке, прикрывающем голову.
— Купить — это значит расплатиться монетой за товар, барышня. Деньги-то у вас есть? Или вас тоже страже сдать?
— Да как ты смеешь? — зашипела я рассерженной кошкой. — Надеюсь, этого будет достаточно!
И, не думая, вытащила из корзины золотую монету, швыряя ее в лицо хаму. Было бы прекрасно, если бы монета попала ему в глаз, но торговец ловко поймал ее и замер, вытаращившись.
— Теперь отпустите мою служанку, — потребовала я.
И он отпустил. Молча. На шаг отступил, не сводя взгляда с монеты. Кажется, он даже забыл, как дышать. А потом развернулся и просто пошел куда-то в сторону. Оставив и нас, и свой товар. Кажется, я только что сделала его дневную выручку, если не недельную. Но мне было наплевать. Никакие деньги не стоят человеческой жизни. Стражники девушку, может быть, и не убили бы, но, во-первых, я местных законов не знаю, вдруг за воровство тут руку отрубают, а во-вторых, ну не могу я пройти мимо. Она же от голода уже на ногах не держалась. Вот ведь гад! Неужели хлеба настолько жалко?
Я подошла к спасенной, опускаясь перед ней на корточки и аккуратно касаясь ее плеча.
— Милая, все хорошо. Ты свободна. И булка твоя. Поешь, пожалуйста.
И она наконец-то подняла голову. И застыла. Точь-в-точь как булочник минуту назад. Только с той лишь разницей, что он смотрел на золотую монету, а она на меня.
— Госпожа! — всхлипнула девушка и внезапно обняла меня, разрыдавшись. — Госпожа Элейн!