— Так, малахольный, — голос бабушки Мироны разбил все мысли в голове, — хватит каяться, идём, поможешь мне отвар сделать.
И он послушно пошёл.
А дальше началось его бдение у кровати Элейн.
Когда она проснулась первый раз и разрыдалась у него на плече, Марс забыл, как дышать. Запах её волос, её хрупкость, её доверчивая близость — из-за всего этого сердце сбилось, оборвавшись, пропустив удар. Ардэну пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить как двигаться. И он обнял её, аккуратно прижимая к себе. Она шептала про то, что всё поняла. Про то, что это ужасно.
А он был согласен. Он тоже всё понял. И это было ужасно.
Влюблённость делает человека уязвимым дураком.
И он теперь уязвимый дурак. И это не исправить.
Успокоив, напоив её отваром и уложив обратно на подушки, он ещё долго держал её за руку и прислушивался к её дыханию.
Она пришла в себя снова через сутки, когда к Марсу уже вернулось его самообладание. Впрочем тут же пошатнувшееся, когда Элейн вскочила и в одной ночной рубашке, босая бросилась к детям. Вот ведь неугомонная!
Он бросился следом и тут же попал под горячую руку бабушке Мироны, в которой уже вовсю начал подозревать древнюю ведьму из сказок.
— Ты за ней даже в доме уследить не можешь! — ворчала старушка, пока Элейн устраивалась рядом с Реем. — а что будет, когда весь свет узнает, что сила вернулась к Золто?
Марс покаянно кивал. С другой стороны, удержать весь свет было намного легче, чем одну маленькую и хрупкую Элейн. К тому же Марс и не хотел её удерживать, пусть делает всё, что захочет и будет счастлива, а со всем остальным миром он уж как-нибудь разберётся.
Ну а на следующий день Элейн и Рей окончательно пришли в себя. И тут же ушли. Рей в хандру, а Элейн в книги и записи. Он помогал, чем мог, рассказывал всё, что знал, приносил ей еду, пока Атер пытался расшевелить брата и, в конце концов, у них всё получилось. Они с Элейн нашли ответы, Рей вернул магию и создал стену. Расшевелился, называется, полностью. А Марс понял, что больше не может ждать. Он почти признался Элейн в своих чувствах, но их отвлекли.
И тогда Марс решил, что во что бы то ни стало исполнит её просьбуи найдёт способ сделать ритуал безболезненным для потомков. Как минимум потому что это его долг, как максимум потому что он однозначно хотел общих потомков с леди Золто.
«Смотри, я нашёл выход. Теперь ничьи дети больше не будут страдать. Так, может, заведём парочку? Общих. Ты и я.» — такое, конечно, себе признание, но лучше, чем: «Я гол как сокол, меня разыскивают и так как мы оба из Великих Семей, то наши дети точно переживут весьма болезненный первый этап ритуала. Ну или не войдут в семью. Но давай рискнём».
До ритуала он ещё пытался обманывать себя. И почти верил тому, что это беспокойство за будущее Великих Семей. Дружеское переживание. И просто человеческая симпатия.
Но и дальше врать себе просто не получалось. Не такой уж он и дурак, чтобы поверить в то, что сердце замирает от её прикосновений просто потому, что она приятный человек, и он ей благодарен за помощь и гостеприимство.
И Марс погрузился в изучение родовой силы, пытаясь придумать, как обеспечить безопасность в будущем для тех, кто будет проходить ритуал. Элейн была рядом, расспрашивала и помогала, чем могла. А ещё вдруг показала россыпь редких, совершенно новых и очень качественных артефактных кристаллов. И после этого даже мысли о леди Золто отошли на задний план, Марс провалился в исследовательский запой, почти не выходя из лаборатории. И если сначала он рассуждал о том, что бы при рождении ребёнка сразу уничтожать его личную искру, или же найти способ плавно и постепенно заменять искру на силу рода, то сейчас загорелся новой идеей: попробовать объединить личную магию и магию рода. И пока всё семейство Золто изучали комнаты, книги и свои новые способности, Марс погрузился в расчёты, выныривая лишь на ужин и прерываясь на сон. Он бы и от сна отказался, но во снах к нему приходила Элейн. Его Элейн. И от реальной она отличалась только тем, что уже ответила ему на признание и разделяла симпатию. Марс не верил в пророческие сны, но сейчас ему хотелось верить, что это именно они.
Хотя он был согласен и на призрачную надежду, которую транслировало его подсознание. Ведь в этих снах он мог касаться Элейн так, как хотел. И не нужно было никаких слов и признаний, всё и так было понятно. Он мог прижимать к себе, вдыхать её запах, целовать, опрокидывая на кровать. Он был в своём праве, а она лишь ближе льнула к нему, обхватывая руками, впиваясь ногтями в спину и выдыхая на ухо:
— Марс!
И Марс нависал, подминал под себя, нежно прижимаясь губами к ее виску, прикусывая за мочку уха, поцелуями спускаясь вниз по шее…