А правда заключалась в том, что нам следовало заняться подполковником Вудраффом. В конце концов, он был самым вероятным кандидатом, если исходить из того, что проведенный профессором Дэйром анализ был верен (я по-прежнему верил в Дэйра и в его анализ). Снова и снова я мысленно представлял себе, как мы разбиваем окно в ту самую минуту, когда подполковник уже готов нанести удар, он видит «хауду», понимает, что игра окончена, бросается на нас, а я, не раздумывая, стреляю из обоих стволов и отправляю его прямиком в преисподнюю. Да, Мэри Джейн осталась бы в живых, да, профессор Дэйр во всеуслышание заявил бы о своем гении, но – более эгоистичные мысли – я стал бы героем, получил бы все то, к чему стремился, и добился бы заслуженного успеха, осуществив предначертанное судьбой… Нет, нет, все рухнуло, и, размышляя о нашем выборе, я приходил к выводу, что именно я предпочел майора подполковнику на том основании, что кража колец у Энни Чэпмен говорила о материальном аспекте, чего был начисто лишен Вудрафф.
Я понимал, что был не прав! Сказать по правде, я не хотел, чтобы Джек оказался подполковником. Это было совершенно объяснимо. Долгие годы безупречной службы, крест Виктории, кровь, пролитая им, чужая и своя собственная, – все это говорило о благородстве, и то, что подобный человек способен совершить такие преступления, казалось не только нелепым, но и в каком-то смысле оскорбительным для человечества. Рассудок отказывался признавать эту страшную правду.
Однако это был именно подполковник Вудрафф!
Иного не могло быть!
Но как мы могли об этом догадаться?
И вот тут маленький жучок начал нашептывать мне на ухо. Громче, громче, жучок, я хотел знать больше. «Так вот, – говорит этот самый жучок, – если это действительно подполковник Вудрафф и если он действительно страдает дислексией, как это разглядел просвещенный взгляд профессора Дэйра в надписи на Гоулстон-стрит, неужели это расстройство никак не проявляется в составленных им служебных донесениях и его личных бумагах?»
Если это действительно так, настаивал жучок, единственный способ убедиться в этом заключается в том, чтобы тайно проникнуть к нему в дом и устроить обыск. Однако если подобное предприятие закончится катастрофой, последствия будут такими зловещими и унизительными, что я сознавал: такой гамбит мне не по силам. От одной только мысли об этом меня охватывала дрожь.
Тогда жучку пришла в голову великолепная мысль: снова связаться с Пенни и посмотреть, не сможет ли он уговорить того полковника из военного ведомства разыскать в архивах какой-нибудь документ, собственноручно написанный подполковником? На самом деле все равно какой. Этот документ требовался мне всего на несколько минут, чтобы выяснить, нет ли в нем каких-либо странных ошибок правописания, когда буквы меняются местами или неожиданно появляются там, где их не должно быть.
Избавлю читателя и себя самого от описания тех усилий, которые пришлось предпринять ради этого. Нет необходимости драматизировать бюрократический процесс, состоявший из двух-трех встреч, с обилием энергичной лести с моей стороны, маневрами и хождением вокруг да около. Мы опустим детали, тем более что, если честно, сейчас я все равно вряд ли их вспомню, даже если захочу.
Можно не говорить, что в конечном счете все получилось так, как я и хотел, хотя и не без весьма значительных осложнений. Я оказался в пивной на противоположном берегу Темзы, где, стараясь не привлекать к себе внимания, ждал своего человека, поглощая обильный обед и запивая его пивом (на самом деле я только полоскал рот).
Человек опоздал. Заметно нервничая, он вошел в пивную. Вид у него был совсем не военный. Высокий, худой тип, довольно привлекательный, в добротной штатской одежде высшей аристократии, в то время как я предпочел надеть свой коричневый костюм. Никакие имена не назывались.