Тем временем мы оставались внизу, отражая непрерывные атаки так, что стволы наших «мартини-генри» начали светиться от жара выстрелов, и в какой-то момент, когда мы вели огонь по призракам, окутанным такой густой пылью, что о попадании можно было судить лишь по шлепку свинца о живую плоть, я заметил оживление на «Маленькой круглой вершине». Не желая потерять стольких людей и понимая, что, если они останутся наверху, а мы отступим, они будут обречены, я решил приказать им отходить. Я поискал ординарца, чтобы передать приказ, но все были или убиты, или заняты штыковой работой. Я возложил эту задачу на себя.
Я быстро взбежал вверх по склону. Это такой восторг, когда в тебя стреляют и промахиваются, и это придает сил, о которых и не подозреувал. Я понимаю, что в британской армии офицеры только командуют, но не сражаются лично, однако – увы – пуштуны совсем не признают эту благородную традицию. Я уложил из реувольвера четверых, одного в упор, так что успел ощутить дурной запах у него изо рта. Затем, когда реувольвер оказался разряжен и в патронташе не осталось больше патронов, я отбросил реувольвер и взялся за «Уилкинсон». И снова меня со всех сторон облепили дервиши, каждый последующий еще более колоритный, чем предыдущий, все вооружены кривыми ятаганами, острыми и сверкающими. Они рубили, я отражал удары, стараясь вертеться, чтобы они не смогли одновременно организовать атаку во фронт и в тыл. И таким образом я укладывал одного за другим. «Уилкинсону» нужно отдать должное: изготовлен он мастерски, ибо, даже когда рукоятка стала скользкой от крови, которая неизбежно льется в рукопашной схватке, сабля ни разу не повернулась и не дрогнула у меня в руке, и лезвие ее не затупилось после всей той рубки, которую мне пришлось осуществить.
Поднявшись на гребень, я увидел, что положение отчаянное. Из двенадцати человек в живых оставалось всего пятеро, все раненые. Старший сержант Треувор получил несколько рубленых и колотых ран и потерял много крови. Назреувал еще один штурм. Подобрав с земли винтовку, я построил оставшихся в живых в неровную линию, подождал, когда орда нападет на нас, и сначала дал залп, а затем приказал открыть беглый огонь. Я сам, опять в нарушение правил и порядков, стрелял из винтовки как мог быстро, до тех пор, пока дереувянное ложе не воспламенилось от раскалившегося ствола, и тогда от моей винтовки пошел дым. Оглянувшись, я увидел, что и у остальных ребят дела плохи, от их винтовок в пыльный воздух поднимался дым. Ох, если бы у нас был «Гатлинг», все сложилось бы совсем иначе. В любом случае наш плотный огонь остановил нападавших, и мы снова отстояли наши позиции.
Воспользовавшись затишьем, я приказал оставшимся в живых спуститься с холма, и они устремились вниз, радуясь тому, что избежали смерти на «Маленькой круглой вершине». Должен сказать, что, хотя в тот день нам на поле боя не всегда сопутствовал успех, ни один солдат роты «И» 66-го пехотного полка не отступил, не получив приказа, а когда приказ поступал, все делали это в боеувом порядке, ведя огонь и при необходимости прибегая к штыкам. Какие это были замечательные солдаты и какая мне выпала честь командовать ими!
Что касается меня, я не мог оставить Треувора на произвол судьбы и жестоких афганских женщин с ножами. Господи Иисусе, как мне были ненавистны эти свирепые гарпии, творившие такие зверства с нашими ранеными ребятами, а мне довелось на это насмотреться… Мне удалось поднять Треувора, он оперся о меня, и мы спустились с холма. В какой-то момент еще три пуштуна присоединились к стычке, и мне пришлось отправить их в их рай для воинов, хотя сам я был тяжело ранен в руку. Последний из нападавших набросился на меня с кинжалом, но мне удалось подобрать с каменистой почвы штык, оброненный отступавшим солдатом, и, слава небесам, вонзить его во врага. Я не нашел другого места, куда нанести удар, кроме как в шею. Штык разорвал артерии и вены и вызвал поток крови, такой же алой, как и у меня. Увидеть вблизи, лицом к лицу, как человек умирает такой смертью, – это просто ужасно, какую бы лютую ненависть ты ни питал к врагу. Каким-то образом мне удалось довести сержанта до наших позиций, и я отдал приказ отходить в боеувом порядке».
Да, наш Хью настоящий герой, правда? Он взбирается на этот чертов холм, убивает троих из револьвера и еще троих саблей, организует огонь, отражая новый натиск, во время затишья отправляет всех вниз, а затем на себе тащит раненого сержанта в безопасное место. На полпути на него нападают еще три разбойника, но он ловко расправляется со всеми тремя – готов поспорить, этот парень, как говорят у нас в Ирландии, был чертовским задирой, – хотя ему при этом чуть не отсекли руку. Отправив энтузиастов с ятаганами прямиком в ад, он тащит сержанта дальше. Я не мог точно сказать, поскольку рассказ о дальнейших похождениях продолжался на страницах, которых у меня не было, но мне очень хотелось верить, что сержант Тревор остался в живых. Можно ненавидеть войну, но трудно ненавидеть простого солдата.