Подполковника Вудраффа я в полумраке не увидел, но в клубах красного дыма я вообще ничего не видел. В какой-то момент лежавший напротив мужчина решил, что он для одного вечера уже достаточно постранствовал по вселенной, встал и, пошатываясь, вышел. Это открыло мне вид, и в противоположном конце, где также были составлены рядом четыре кресла, я разглядел контуры котелка Вудраффа, различил его короткое тело и таким образом опознал его. Его лицо было неподвижным, частично скрытым чем-то вроде большой летучей мыши. Он казался полностью бесчувственным, таким же бесчувственным, как и все остальные, и у меня даже мелькнула мысль, что он умер. Однако затем я заметил какое-то движение, увидел, как трубка поднялась, конец чубука отправился в рот, и усилившееся сияние над чашечкой сообщило о глубокой затяжке. Должно быть, у Вудраффа были огромные легкие, поскольку по продолжительности и глубине его затяжки были просто героическими. И еще, похоже, чудовища, обитавшие у него в сознании, были просто ужасными, раз ему требовались такие усилия, чтобы их усмирить.
Прошла еще целая вечность. Другими словами, прошло десять минут, хоть эти минуты и не имели места в реальном времени, и два курильщика из четверки, в которую входил Вудрафф, встали и побрели к двери. Китаец поспешил проводить их, а я, воспользовавшись этим минутным оживлением, покинул свое место и устроился рядом с подполковником.
Наконец я смог хорошенько его рассмотреть. Лицо его было довольно суровым, словно земное притяжение, затаив на него обиду, обрушилось на его плоть с удвоенной силой. Далее, большая летучая мышь, скрывавшая всю нижнюю половину лица, оказалась пышными отвислыми усами, весившими никак не меньше нескольких фунтов. Глаза у него были тусклые, он никуда не смотрел, ничего не видел, ничего не говорил. Он лежал совершенно неподвижно.
Я лежал рядом. Вудрафф погрузился куда-то очень глубоко. Я обратил внимание на то, что рука у него стиснута в кулак, словно сжимая что-то, – подобное напряжение для курильни было чем-то необычным, поскольку сам смысл ее в том, чтобы давать расслабленность, бессилие, позволяя бежать от действительности.
По моим представлениям, скоро уже должно было светать. Мне хотелось надеяться, что Росс не околел от холода. Дальнейшее пребывание в курильне становилось бессмысленным, поскольку от человека, находящегося в таком глубоком забытьи, как Вудрафф, все равно ничего нельзя было узнать. Но тут он пошевелился.
Повернувшись к нему, я увидел у него на лице выражение, какое, должно быть, бывает у командира после кровавой битвы, когда он видит перед собой тела своих убитых солдат.
Вудрафф почувствовал мое внимание; наши взгляды встретились. В его глазах я увидел боль. Действие наркотика, предложившего блаженное забвение, наконец закончилось. В это мгновение подполковник оказался полностью обнаженным перед своими воспоминаниями, вероятно, еще не успев укрыться за своим спартанским щитом самодисциплины и волевого стоицизма, позволявшим ему не потерять рассудок.
– Кровь, – пробормотал он. – Ее так много… Кровь повсюду, бедная девочка… Видишь, она на мне. Это был я. Ее внутренности, лицо – все искромсано, изрезано… Понимаешь, это сделал я.
– Сэр, – сказал я, – с вами все в порядке?
– Понимаешь, я убил ее. Никто другой, только я. Да поможет мне Бог, это было ужасно, но я ничего не мог с собой поделать.
Хотя это признание наполнило меня ужасом, оно также вызвало сострадание. Вудраффу было нестерпимо больно.
– Сэр, быть может, вам принести воды? У вас лихорадка, и вам нужен врач.
Но подполковник меня не слушал. Он разжал кулак и взглянул на то, что стискивал с такой силой, и я едва не свалился с кресла. Это были кольца Энни! Я должен был убедиться, что это не галлюцинация, поэтому я зажмурился, после чего открыл глаза и убедился в том, что действительно вижу на большой ладони Вудраффа два кольца.
– Понимаешь, она носила их оба, – сказал он. – И я должен был стаскивать их с неподвижных окровавленных пальцев. Я проклят навеки. Меня ждет преисподняя, и поделом!