– Что ж, – сказал кто-то, – одно можно точно сказать: эту загадку может разгадать только Шерлок Холмс.
Смех, но только не с моей стороны. А это ведь и вправду была чертовски замечательная мысль. В прошлом году я прочитал «Этюд в багровых тонах» мистера Конан Дойла в журнале, в котором он печатался, хотя, насколько я понимал, с тех пор он уже вышел отдельным изданием. Шерлок Холмс являлся именно тем, кто был нам нужен: невозмутимый, бесстрастный интеллект, обладающий даром дедукции, способный разобраться в запутанном наборе улик и сделать соответствующие выводы, после чего проложить через болото тех или иных сомнений прямую дорогу, которая неизбежно приведет к одному-единственному преступнику. Больше того, это нужно было сделать стильно, с сухим остроумием, сухой наблюдательностью и, невзирая на некое академическое высокомерие, с истинным пониманием того, как на самом деле устроен наш мир.
Но где найти такого человека? Где наш Шерлок Холмс? Я был готов стать его Ватсоном.
Глава 19
Дневник
4 октября 1888 года
Мне дали имя.
Это должно было произойти. Если я демон, олицетворение зла, рано или поздно кто-нибудь непременно прикрепит мне прозвище – во-первых, чтобы упростить рассуждения по поводу моей харизмы, и затем чтобы в определенном смысле унизить меня, запихнув все мои тонкости, импровизации, героические поступки, обусловленные одной только силой воли, храбрость и проницательность в одну банальную упаковку, в которой все эти атрибуты первоначально хранятся с большими почестями, однако со временем разлагаются, и в конце концов имя – и я сам – становятся чем-то обыденным.
Дорогой начальник
Я вот все слышу что полиция меня схватила но пока что на меня никак не могут выйти. Я смеялся когда они строят из себя таких умных и говорят что на правильном пути. От той хохмы о Кожаном Фартуке со мной случился приступ. Я примусь за шлюх но я и впредь не премину их потрошить до тех пор пока меня не сцапают. Последняя работа была просто шикарная. Я не дал той леди даже пискнуть. Как меня теперь смогут схватить. Я обожаю свое дело и хочу начать сначала. Вскоре вы услышите обо мне и моих веселых проделках. С прошлого раза я оставил немного той самой красной жидкости в бутылке из-под имбирного пива чтобы ей писать но она стала густой как клей и ею нельзя пользоваться. Надеюсь сойдут и красные чернила ха-ха. В следующий раз я отрежу леди уши и ради хохмы пошлю их полиции не так ли. Приберегите это письмо пока я не совершу следующее дело а потом выкладывайте его. Мой нож такой хороший и острый что я хочу заняться делом немедля как только у меня будет возможность. Желаю удачи.
Ваш покорный слуга
Джек-Потрошитель
С вашего разрешения остаюсь под псевдонимом
P. S. Не хотел отправлять это письмо пока не сведу всю красные чернила со своих рук чтоб их. Пока никак не получается. Сейчас все говорят что я врач ха-ха.
И все же мне это весьма понравилось. Тот, кто это отчеканил, не без определенного низкопробного таланта. Джек-Потрошитель. Я, Джек. Я, Потрошитель. Жестоко и в то же время кратко; две общности объединяются неожиданным способом, глагол «потрошить» используется также в совершенно неожиданном значении, поскольку немногое из того, что я сделал, связано с потрошением. Но Джек-Резчик не пошло бы, поскольку этот термин, в данном случае абсолютно точный по смыслу, гораздо чаще используется при описании работ по дереву. Значит, пусть будет Джек-Потрошитель.
Подозреваю, веру в подлинность письма обеспечило дело с ухом. Какой бы забияка-журналист ни отчеканил термин «Джек-Потрошитель», он не мог наперед знать о том, что я в припадке безумия, охватившем меня на Митр-сквер, наброшусь на растерзанные останки миссис Эддоус и действительно отделю одно ухо от того места, где оно крепилось к голове. У меня в памяти не сохранилось то, как я это делал; этот временно́й отрезок абсолютно нечеткий, хотя, перечитывая свою последнюю запись, я вижу, что сохранил достаточно воспоминаний, чтобы записать их тотчас же после соития, хотя они быстро исчезли под волной сна, захлестнувшей меня.
Однако это случайное совпадение мгновенно придало посланию Джека-Потрошителя, со всей его зловещей глупостью относительно использования крови в качестве чернил, определенную известность. Для того чтобы прочно и надолго запечатать что-либо в общественном сознании, необходима какая-нибудь живая, красочная подробность, и мой благодетель, кем бы он ни был, обеспечил это. Ему следовало бы писать рекламные объявления!