– Не смешно, Сонь.
– Вот и мне не смешно! – Она, забывшись, толкнула его в плечо.
Антон не пошевелился, только на лбу появилась новая испарина.
Соня тотчас протянула руки, чтобы поддержать, помочь ему, и натолкнулась на предупреждающий взгляд. Колючий такой.
Опаньки… Да и что она сможет сделать с мужиком под соточку? Ничего. Разве только рядом лечь и полежать. На полу.
Бугаем был, бугаем и остался.
– Ты живешь в моем доме несколько месяцев, какой мужик, Антон…
– Ты иногда уезжаешь. И не говоришь куда.
– Кангуров, прекращай…
– Ну а что, Сонь, мне интересно. Со мной трахаться ты отказываешься, значит, есть с кем.
Его губы чуть дрогнули.
Прикалывается, гад! Снова стебет ее.
– А ты серьезно? Про секс? – прищурилась она, решив не уступать.
Надоело.
– Серьезно.
– И можешь?
Он подался вперед, едва не расплющивая ее.
– Ой, все, хорош! – На этот раз Соня положила обе руки на его плечи и успокаивающе погладила. – Что-то ты сильно напрягся, Антон Батькович.
– А какого хера ты не можешь ответить на простые вопросы?
И правда… Какого.
Соня вдохнула и тотчас пожалела об этом. Ее грудь прошлась по грудине Антона. Так, чуть-чуть, едва ощутимо. Но все же ощутимо! И соски напряглись, в два камушка превратились.
Ладно Антон… Его штормит от того, что встал. А она? С ней-то что?
Тоже нервы сдали? Или без «тоже»?
– Нет у меня мужика. Это первое. Уезжаю я, потому что иногда мне надо погулять по лесу. Почему – не спрашивай. Надо, и все тут. Я же в походы регулярно хожу, а сейчас пока не могу. Поэтому вот так. Такой ответ тебя устроит?
Антон очень медленно кивнул. При этом ни на йоту не сдвинулся назад. Если он поглубже вздохнет, то точно ее расплющит о стену.
– Дальше.
– Дальшее-е… – Соня честно пыталась вспомнить, что еще она должна объяснить этому детинушке и почему он ее прожигает взглядом. – Мазурова знаешь?
– Лично нет. Слышал.
Антон напрягся еще сильнее. А ему нельзя! Ему вообще так долго стоять на костылях нельзя! Перенапряжется дурак! И она тоже хороша. Что, нельзя было по-нормальному ответить? К чему эти внезапные игры?
– У него дочь лунатик. Он хочет, чтобы я ее посмотрела.
– А ты? – выдохнул Антон.
– Завтра дам ответ. На этом все.
Антон некоторое время не двигался. Не двигалась и она. Потом как-то жалобно пискнула:
– Я есть хочу.
– Прости.
Тяжелые костыли ударили по плитке, отозвавшись нервным звоном в висках Сони.
– Пойдем есть.
– Иди… Я через минуту приду.
– Антон…
– Да иди ты уже!
Соня сверкнула глаза, юркнула под его рукой и бегом на кухню. Иногда она очень сожалела, что не умела разговаривать матом. Временами такие умения необходимы.
Она уже была на кухне, когда до нее долетело:
– Сонь…
Она закатила глаза.
– Что?
– Я же… не испугал тебя?
О как…
Девушка улыбнулась и опустилась на стул, положив ладони на колени. Хорошо, что Антон не последовал за ней и не видел ей в моменте. Сидит, как невдупленыш, и рассеянным взглядом в стену смотрит.
– Не напугал, даже не надейся.
Некоторое время в коридоре не раздавалось ни единого звука. Потом застучали костыли.
ГЛАВА 3
Антон проснулся от толчка. Точно невидимая рука пнула его в бок. Хорошо пнула, знающе. Он настороженно прислушался. В доме привычно стояла тишина.
Но он проснулся. Не просто так. Мужчина порывисто сел. Снова прислушался, недовольно щурясь.
Особо не раздумывая, действуя больше на инстинктах, дотянулся до коляски. Можно и с костылями, конечно, но на коляске ловчее. А ему надо быстро передвигаться!
Он выехал в коридор и снова прислушался!
Вот! Оно!
Стоны.
Из спальни Сони…
Что за блядь…
Он быстро заработал руками, двигаясь к приоткрытой двери.
Нормально Сонька спит, да? В доме у нее мужик находится, а она дверь в спальню даже не удосуживается прикрыть плотно.
Нет, он, конечно, понимал… Она-то его за полноценного мужика и не принимала. Нянчилась с ним, настойки свои чудодейственные на нем испытывала. И вроде взрослая, самостоятельная! А дитя дитем!
Честное слово…
Сколько раз он проезжал ночью по коридору и видел ее спящую. То ножку высунет, по попкой сверкнет! Хорошо, что хотя бы спала в трусиках, а то вообще атас бы был.
А он что? А он, как придурок конченый, пялился на нее.
Не мог не пялиться. Замедлялся каждый раз, чтобы в лунном свете поймать отблеск фарфоровой кожи. Полюбоваться, представить, какова она на ощупь. Гладкая сто пудов. Нежная. И чертовски сладкая.