– Это сережки? – в восторге прошептала девушка.
В футляре лежали две маленькие золотые скрижали, на каждой из которых был продавлен символ.
– Это сережки-руны, – заговорческим шепотом ответил Винс. – Они уникальны! Я сделал их сам в мастерской своего друга-ювелира. Я тебя с ним позна… – не успел ответить молодой человек. Рута впилась в его губы, не дав продолжить.
– Тейваз! – в восторге пропела ведьма, разглядывая сережки.
– Руна искренней и преданной любви в солнечном металле, – прокомментировал молодой человек. – Помочь надеть?
– Конечно! – Девушка закрыла глаза и улыбнулась в предвкушении. – Есть опыт?
– Нету. Помолчи. Руки от волнения дрожат.
Он несколько раз уколол ее, пытаясь попасть в почти заросшие дырочки, но Рута даже не дернулась. Через минуту она уже любовалась своим отражением в зеркале, расцветая от счастья. Она повернулась к Винсу, крепко поцеловала и прошептала:
– Поедем к родителям?
– Ничего не бойся. Я тебя в обиду не дам. Что бы ни произошло, я сумею тебя защитить.
– Ты – мой викинг! Как же здорово хотя бы раз в сто тысяч лет почувствовать себя самой слабой на всей земле от Асгарда до Ётунхейма!
– Сто тысяч лет? – лукаво улыбнулся Винс.
– А ты думал, мне восемнадцать?– в ответ улыбнулась Рута. – Поедем к твоим родителям. – Она взяла его под руку и потянула в сторону двери.
– Подожди. Я переодеться должен.
– Точно, – она оглядела его, – а то увидят тебя в халатике, подумают, что девка твоя – ненормальная.
Они подъехали к большому имению, расположенному в молодой тайге в четырех километрах от Феникса. Чириканье и посвистывание лесных птиц наполняли зеленое пространство своей неповторимой рапсодией, а огненно рыжие белки суетливо шныряли по всему верхнему ярусу леса, приводя эту безмятежную идиллию в броуновское движение. Винс заглушил двигатели в автомобиле и вышел первым, чтобы открыть пассажирскую дверь для своей возлюбленной.
За коваными электроприводными воротами показался трехэтажный особняк, заросший салатовым плющом, словно одетый в пеструю густую шубку старик. Рута, не скрывая восторга, огляделась: такие места принято называть родовыми имениями, хранящими свои тайны и легенды. На пороге дома стояла пожилая семейная пара. Мужчина с удивительно спокойным лицом обнимал за плечи улыбающуюся женщину. Она что-то шепнула ему на ухо, и пара хором поприветствовала молодых:
– Добро пожаловать!
Явно отрепетированный унисон вызвал искренние улыбки на лицах Винса и Руты. Они счастливо переглянулись.
Викторианская эпоха наполняла своим изысканным стилем внутреннее пространство особняка. Почти со всех стен, облицованных слегка потрескавшимся темно-желтым кирпичом, смотрели картины, изображающие мистических и самых обычных оленей. Животные явно напоминали своими образами известных людей. А сцены изображали то знаменитые любовные мотивы, то яркие исторические факты, то эпохальные события, а то и героев народных эпосов и мифов.
– Это все твое? – спросила Рута, от удивления раскрыв рот и забыв о стоявших сзади родителях.
Винс улыбнулся, взял за руку девушку и повел к лестничному пролету, ведущему на второй этаж.
– Смотри, – он показал пальцем на огромную картину, занавешенную серой мешковиной.
– И что там? – глаза Руты заблестели.
– Так открой же!
Рута на мгновение взглянула на парня, а затем вопросительно посмотрела на родителей. Те, улыбаясь, закивали. Она на цыпочках поднялась по слегка скрипучим ступенькам и бережно потянула ткань вниз. Та послушно скользнула и осталась в руках у девушки.
На картине густыми масляными мазками, создающими иллюзию объема, была изображена валькирия, сидящая на огромном олене. Животное своими костяными фактурными рогами со следами многочисленных битв подпирало свинцовый небосвод и бесстрашно взирало на зрителя. Девушка на картине было явной копией Руты. Валькирия, одетая в доспехи с серебристыми латами, нежно обнимала за шею оленя, сдерживая отвагу и доблесть, переполнявшие его. Рута тихо заплакала.
– Когда ты успел? – спросила она, вытирая слезы.
– За две ночи и одно утро, – ответил Винс. – Я никогда не писал людей. Ты – первая. И, надеюсь, единственная.
– Я бы тебя сейчас зацеловала, – Рута с трудом сдерживалась, чтоб не разрыдаться, – но мне так неудобно перед родителями.
– Да ладно, что уж там, – поддержала мать, и Рута крепко обняла Винса, покрывая его шею поцелуями.
– Попсятина, да? – спросил Винс.
– Угу, – промычала Рута. Затем потянулась к уху: – Но такая милая.
– Идемте за стол, – добавил отец, – проголодались, наверное.