– Опять ходила к идолу своему?! – с раздраженной хрипотцой в голосе произнес отец. Он стоял на самой верхней ступени лестницы и с демонстративным презрением смотрел на мучения дочери.
– Он убивает меня, – охнула Мари после нового толчка. – Я ношу чудовище. Сколько боли и страданий я еще буду терпеть? Чувствую, он убьет меня еще до родов.
– Он нервничает, – спокойно прокомментировал поведение плода отец. – Причем только тогда, когда ты в церковь бегаешь и с дверью разговариваешь.
– Ревнует, значит, – ехидно попыталась улыбнуться дочь и сделала еще шаг, поднявшись на четвертую ступень, а впереди было еще двенадцать.
– Какой стыд! Твой деревянный черт тебе дороже родного дитя.
Мари постаралась выпрямиться, сделала глубокий вздох, взглянула на отца и резко выпалила:
– Не моего дитя, а твоего! Разве не ты меня изнасиловал? И это не деревянный черт! Это живой ангел!
И тут же получила резкий точок назад, потеряла равновесие и рухнула на спину.
– Никто тебя не насиловал! – крикнул отец, увидев что дочь невредима. – Зачатие было непорочным! Тебе рожать через два месяца! Ребенок у тебя сильный, а ты совсем слабая. Не хочется потерять тебя, непокорную. Не вставай, дай ему успокоиться.
– Или ей, – прошептала сквозь зубы дочь.
Отец фыркнул и ушел к себе в комнату. Мари медленно ощупала ноги. Кровь не шла. Она перекатилась на бок, закрыла глаза и расслабилась.
Спустя несколько минут Мари внимательно изучала огромный гвоздь, торчащий из-под половицы ступеньки. Она приподнялась на локти, ухватилась за острие гвоздя и потянула его на себя. Гвоздь поддался. На руки посыпалась сухая труха древесины. Девушка потянула его вниз, но широкая шляпка не смогла продавить отверстие. Тогда она резко толкнула его вверх. Тот послушно вышел почти весь, оставив в половице лишь остриё. Она перехватила гвоздь сверху и, расшатав в разные стороны, вынула.
Гвоздь оказался чуть длиннее ладони девочки. Она задрала платье, обнажив живот, зажала гвоздь в кулачке и начала примерять его, касаясь острием чуть выше пупка. Ребенок замер.
– Страшно? – тихо спросила она. – Как же я тебя ненавижу. Презираю тебя и все что с тобой связано. Сдохнем вместе, – она замахнулась, напряглась изо всех сил, взвыла и… выдохнула. – Не могу, – прошептала и заплакала. Затем, через несколько мгновений, взревела, вновь замахнулась и как можно глубже вонзила ржавый металл в живот. В глазах резко потемнело, сознание отключилось.
Отец стоял наверху за дверью, стараясь прислушиваться к каждому звуку. И когда услышал крик, его лицо исказилось в отчаянии. – Мари! – крикнул он, рванул дверь на себя и фактически перелетел через ступени. Резко поднял дочь на руки и понес в спальню.
– Надо резать ее, – раздался голос врача. – Кровь не останавливается. Мари открыла глаза. Она лежала в своей кровати. Платье было задрано, а весь живот покрывали свернутые в тампоны бинты. За импровизированной ширмой из натянутой простыни проглядывались силуэты двух людей, в одном из которых Мари узнала худощавую фигуру отца. Другой, судя по голосу, принадлежал местному фельдшеру, который всю свою жизнь обрабатывал язвы от лучевой болезни у жителей Эдема. Девушка приподняла голову: бинты и платье оказались насквозь пропитаны кровью.
– Дочь выживет? – раздался голос отца.
– Я не знаю, – неуверенно ответил фельдшер, вздохнул глубоко и тихо добавил. – Вряд ли.
Мари зажмурилась, пытаясь сдержать слёзы. И быстро начала шептать: «Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!»
– Режьте! – тихо, но однозначно ответил отец. – На все святая воля Господня.
Мари от отчаяния закусила губу и закрыла ладонями лицо.
– Мне нужны инструменты, – сказал врач. – Снотворное, помощники и вода. Вы подготовьте воду и побольше белья, простыни подойдут, можно полотенца.
– Конечно, – ответил отец. И вывел врача из комнаты.
Девушка приподнялась, немного постанывая от боли, ухватилась правой рукой за простынь, перекинутую через бельевую веревку, и встала на ноги. Она зажмурилась, явно ожидая боли, и осторожно шагнула. Убедившись, что может передвигаться, Мари подошла к двери и прислонила к ней ухо. Послышались голоса мужчин, которые что-то бурно, но неразборчиво обсуждали. Она на цыпочках подошла к окну и, стараясь не скрипеть, открыла его. Затем обернулась в поисках одежды, но, ничего толкового не увидев, стянула простынь с веревки и завернулась в нее. Осталась обувь. Мари босиком перелезла через оконную раму и встала прямо в снег. Затем, переступая с ноги на ногу, подкралась к входу в здание. Там отец провожал фельдшера, закрывая за ним дверь. Девушка подошла вплотную к двери и прислонила ухо. Судя по скрипам половиц, отец поднимался наверх. Дождавшись скрипа последней половицы, Мари приоткрыла дверь и стащила резиновые сапоги, быстро надела их и, как могла, поплелась в церковь.