Луна поднялась над степью и висела странно близко: у Степана раз-другой возникло тоже странное желание: повернуть к ней коня и скакать, скакать — до хрипа конского, до беспамятства — и хлестнуть ее плеткой, луну. Он засмеялся. Алена посмотрела на мужа:
— Чего ты, Степушка?
— Поглядеть на нас с тобой этой ночью со стороны — два ушкуйника: лодку бросили, взяли коней и при ночном солнышке — в городок, воровать. А ишо того смешней — баба научила-то!
— Своровала б я теперь одного человека, — серьезно сказала Алена. — Своровала да спрятала подальше… Вот бы своровала-то!
Степан не понял.
— Кого?
— Казака одного… Стеньку Разина.
В Черкасск прискакали к третьим петухам. Оставили коней за городком, на берегу.
— Ну? — спросил Степан. — Куда? — И сам, глядя на спящий, знакомый до боли, чужой теперь городок, ощутил редкое волнение. Жаль чего-то стало: не то времени прожитого, не то… Грустно как-то сделалось. — Пошли. Я лаз знаю — ни один черт не увидит и не услышит.
Зашли со степной стороны городка, там стена местами изрядно прохудилась, пролезли, где на животе, где на карачках, — очутились в городке. Алена вышла вперед и повела теперь сама: свернула налево, перешли низинку, сырую, заросшую лопухами, вышли на улицу… Дорога, пыль на дороге тускло серебрилась под луной; нигде ни души. И даже собаки почему-то молчали.
— Куда ты? — спросил Степан.
— Шагай, — велела Алена.
Алена тоже испытывала щемящее чувство грусти, любви… И вела ее все та же любовь, за которую, она понимала, пришла пора вступиться, которую надо отбить любой ценой. Про Корнея она пока не думала; она думала, что сейчас они войдут в церковь и там… повенчаются.
Когда Степан отбил у татар Алену и сделал ее своей женой, повели дело к тому, чтоб венчаться. Но батюшка черкасский запротивился:
— Венчать не стану. Она крещеная? Она же не помнит.
Алена не знала, была она крещеной или нет: в плен ее увезли маленькой. Попу со всех сторон говорили, что — как же иначе? — крещеная. Она же русская! Поп уперся: не буду венчать! Такой был упрямый поп.
— А ну-ка да некрещеная, тогда — грех, грех страшенный. Где хочете узнавайте: грех.
Мать Степана со слезами молила батюшку, Алена убивалась. Тимофей Разя тоже говорил с попом:
— Как же ты так — не поймешь: баба к своим попала, к русским, а ты… Она и так там намучилась, ее пригреть надо, а ты…
— Нет, — твердо стоял на своем поп.
— Ну, возьми да окрести, раз такое дело.
— Нельзя. Мы же не знаем, — можеть они ее там в свою веру обернули.
— Она же говорит!..
— Ну, говорит!.. Охота у своих жить, вот и говорит. Она наговорит.
— Ну, змей ползучий, гляди! — в сердцах сказал тогда Степан попу. — Я те припомню!
Но поп тот помер, с новым разговор этот не затеяли — время прошло. И остались Алена со Степаном невенчанные. Но если Степан и вовсе забыл про это, а в последние годы у него вообще круто переменился взгляд на попов, то Алена все думала, что вот — не венчаны.
Подошли к церкви…
— Ну? — спросил Степан.
— Пойдем. — Алена шла впереди.
— Куда?
— Пойдем в церкву.
— Она ж закрыта!
— Там замок, он без ключа… Дерни покрепче, он откроется. Пойдем, Степа.
— Да зачем? — не понимал Степан, поднимаясь, однако, по ступеням к широким дверям церковным. — Чего там делать-то?
— Побожимся. Дадим клятву нерушимую перед Божьей Матерью, что никогда-никогда не забудем друг про дружку. Вечно будем любить и помнить… Степан, ты же согласился делать седня, как я прошу. Ради Христа, Степа…
«Блажит баба, — подумал Степан. — Шлея попала».
— Дергай, — велела Алена.
Степан без усилия разомкнул большой ржавый замок… Они вошли в церковь. Из верхних узких окон лился лунный свет, светлыми мечами рассекая темную, жутковатую пустоту храма. Один такой луч падал на иконостас, на икону Божьей Матери с Иисусом на руках. Алена вдруг подавленно вскрикнула и пала на колени перед высветленной иконой. Степан невольно вздрогнул от ее вскрика.
— Становись на колени, Степушка! — громким шепотом, сама не своя, заговорила Алена. — Светится, матушка! Вся светится. Говори за мной: матушка, царица небесная!.. Степа, стань на колени, ради Христа! Ради меня… Ради всех…
Степан опустился на колени, изумляясь, как неистово может заблажить баба.