Да уж, пацанята явно не из тех, кто умеет сдаваться. Будут держаться до последнего.
‒ Уговорили, ‒ миролюбиво скалюсь и поднимаю над головой руки. — Ничего крушить здесь не буду, обещаю. Отнимать сокровенное тоже. Давай сюда.
Фото немедленно перекочевывает ко мне. Слегка обалдеваю от такого доверия, а помрачневшая рожица Лириса добавляет перчика в десерт моего настроения. Кажется, старший не готов доверять мне столь же открыто, как делает это паразитенок.
И теперь фотку можно с легкость уничтожить…
Но вместо этого я закатываю глаза и водружаю рамку на прежнее место. В отместку за мою заоблачную лояльность нужно отколошматить Виви. Кто, если не он, вручил малышне наше общее изображение?
‒ Так, бандитская группировка. — Елозя бедрами, чтобы получше устроиться в прижатой к моему боку слоистой горке из одеяла, подцепляю ногой корзинку за ручку и хватаю первую попавшуюся пиалу. — План прежний: кушаем пудинг и на бочок. Как вам?
Отрицательного ответа не приемлю. Мне срочно нужно покинуть комнату. И хотя вся эта заячья нора, несмотря на особенности ее обитателей, никак не давит на меня, желание сбежать все равно лишь нарастает.
‒ Передашь хвостику?.. То есть брату? — Сую пиалу с пудингом Эли в руки, и тот с готовностью выполняет поручение.
А я вдруг мучительно задумываюсь, называла ли я когда-нибудь их по именам? Или только по прозвищам? При этом оба носят мои самые любимые имена… А скопированная с меня глазастость, ‒ хочешь-не хочешь ‒ а заставляет помнить, кто передо мной.
Надо ли добавить больше вежливости нашим отношениям? Или это слишком опасно? Ведь стоило Сэмюэлю подарить мне имя, и я мгновенно пала жертвой его чар. И бродила в забвении, не обращая внимания на то, что тот испытывает ко мне совершенно иные чувства. Пожалуй, моя проблема в том, что я слишком большое значение придаю привязанности.
Привязавшись к Сэмюэлю, я приняла возникшие чувства за любовь женщины к мужчине, тогда как моя благодарность и симпатия не сильно отличались от того, что я чувствовала к Четыреста пятой.
Мне нельзя привязываться к кому-либо. Это ослабляет и душит.
Не умею я… Показывать особые чувства. Никто меня не учил. Только, может быть, Четыреста пятая. Просто так, бескорыстно, своей заботой и беспокойством.
Мучаю ткань пижамных брюк на бедре, сжимая и оттягивая ее. И разок случайно ущипнув саму себя, чертыхаюсь и немного грубовато впечатываю вторую пиалу в ладошку протянутой руки Эли.
‒ Эй! ‒ Лирис роняет собственный пудинг, в мгновение ока преодолевает разделяющее нас расстояние по одеялу, перегибается через брата и, схватив за воротник, тянет меня к себе. ‒ Полегче с ним. Будь мягче, а иначе ничего хорошего Лиллоу о тебе не услышит.
‒ То есть надо слушаться тебя? ‒ Тоже клонюсь вперед, напирая на шипящего мальчишку не меньше, чем он сам.
‒ Да… Делай то, что говорю. ‒ Лирис хмурится и явно с трудом сдерживается, чтобы не отпрянуть от меня, неожиданно оказавшейся совсем близко.
‒ Сначала требуешь держаться подальше, затем не ясно за что благодаришь, потом липнешь без причины, долбаешь суперсилой и под конец пытаешься повязать поводок, ‒ выдаю я тираду и недобро ухмыляюсь. ‒ Что за дела, хвостик? Страдаешь от эмоционального шторма?
‒ Я не…
Лирис останавливается, конец фразы утопает в глухом рыке.
Сердится. И даже очень.
‒ Чуть на одеялко не вытек! ‒ Между нашими злобными физиономиями впихивается пиала. Эли в полусогнутом положении балансирует на коленях, удерживая сразу свой пудинг и спасенный брата. ‒ Держи! Пора кушать. И мамочка не делала мне больно.
‒ Никакая не ма… ‒ Цыкаю, напоровшись на острый взгляд Лириса, которым вполне можно вспарывать животы.
‒ Покормишь меня? ‒ Эли, в отличие от братца, псевдоприказами не разбрасывается, а облачает вопрос в мягкие интонации просьбы.
‒ Ну, а почему бы и нет.
Ух, как же мне хочется позлить Лириса ‒ сил нет. И я испытываю настоящее наслаждение, пока зачерпываю пудинг из возвращенной пиалы и слегка неловко, но метко запихиваю ложку за щеку Эли. Старший брат, не удосужившийся вернуться на свою половину кровати, сосредоточено наблюдает за моими движениями.
‒ Присоединяйся, ‒ безмятежно предлагаю я, уже с большим усердием укладывая сласть в малюсенький рот малявки, который Эли с готовностью распахивает при приближении ложки. Проглотив угощение, младшенький каждый раз расплывается в улыбке.