Два дня я пролежала, бездумно глядя в полоток. Потолки в отцовском доме, надо сказать прелюбопытные: высокие — метра под три, украшены лепниной, а в моей комнате расписаны под звёздное небо. В общем, надоело мне это. Я чувствовала себя воробушком, запертым в жестяной банке, в таких кофе армейский раздают: бейся не бейся клювом о стенки, к солнцу не вылететь.
Не кисни, говорила матушка. Хорошо не буду, соглашалась я, я не капуста. Учиться можно и дома. Нам выдали книги, три методички и карту, пачку миллиметровки я докупила сама. Что может проще? Сидишь и строчка за строчкой пишешь, как в методичке, только цифры другие, и думать не надо. Написала? Молодец. Теперь конспект. К каждой лекции три страницы не меньше. Потом на грамматику пять упражнений. Потом вот запись — послушай. День закончился. Можно спать. Жаль, завтра придётся проснуться. Я бы, матушка, предпочла, как медведь, проспать до марта. Может там и распогодится.
Надень свитер, Лиза. Розовый, розовый! — повторяла мама, не пуская меня в прихожую, это у неё, правда, случайно вышло: шла ко мне, а я из комнаты, так и застряли в дверях. — Холодно там. Знаешь, как холодно?
Не знаю мам, хочу узнать.
Свитер, свитер.
Я поплелась за свитером. Хорошие вещи я там оставила, до последнего не верила, что застряну дольше, чем до понедельника. С тех пор их восемь прошло. Ещё три штуки и рождество. Я скучала по городу, по своей прежней жизни, но больше по независимости, хоть и условной.
Одноклассницы присылали мне фотографии: вот за окнами первый снег, вот ель в холе поставили, а вот нарядили, вот милый мой, он мне контрольную решил, а вот расстались мы, чудак он оказался, с Людкой спит.
Я спала с плюшевым мопсом и иногда представляла от скуки, как он хрюкает. Если когда-нибудь у меня получиться завести собаку, то пусть она будет не мопс, а хотя бы бульдожка, чтобы вечером не так страшно одной.
Я вышла из дома вечером, тем вечером, который в городе ещё день, некоторые в это время только встают, а здесь засыпают. Я шла быстро, я всегда так хожу и сразу вспотела, по спине поплыли жирные капли-жуки, их, конечно, не было, но крылья у них розовые. Так мы и двигались дальше: я в ботинках и жар под свитером, можно куртку расстегнуть, расстегнула и шапку сунула в карман, там уже звенели ключи и горстка мелочи в другом. Можно было бы орехов купить, но рубля не хватит. На улице смеркалось, небо сделалось пронзительно синим, ещё не черным, электрическим каким-то и хмельным, так мог бы выглядеть джин со льдом в широком стеклянном стакане. Я шла и шла, под ботинками чавкало, хлюпало и подсвистывало. Дороги там неважные, в крепости ещё ничего так и тракт крепенький, а на выходе сплошная грязюка, только на осле катать. Я шагала, а внутри меня церковным переливом прорастала тревога. Замерзну — заболею, припозднюсь —потеряют. Может, вообще не приходить?
Крепость становилась всё меньше, а ветер — злей. В прошлом году в этот день, как напомнили мне сетевые алгоритмы, я слушала концерт, сбежала одна из общаги. Завтра зачёт, а я? Я месяц назад билет купила. Как не пойти? В автобусе шпоры дописывала. Свет там мерзкий желто-серый, мигающий буквы прыгают на коленях — доехали, а на входе сразу после гардеробной, где билеты проверяют, сидит девочка в форменной футболке, чёрной, конфеты гостям раздаёт, самые вкусные конфеты, внутри фантика предсказание: «пой моя тёмная сторона, изнанка». Я сдала тогда. Я скучаю очень по городу. Мне снятся его огни и улицы, его шум, его запахи. Небо чернеет, ползут паучьи тени по дороге. Я выключила фонарь. Скоро озеро. По левую сторону бьётся река, её берега подёрнулись легкой изморозью. Настоящая зима всё никак не придёт. Дело движется к Рождеству, я по мосту бреду к озеру. Мне больше не жарко, в уши дует холодом. Я натянула капюшон повыше и стало как в танке: глухо и темно. Тут родник неподалёку можно в термос воды минеральной набрать. У моста я остановилась. Старые доски тревожно поблескивали, успели к вечеру оледенеть. Металлические перила покрылись мокрой корочкой: не дотаявший снег да туманный дождь — всё декабрьские слёзы; мои короткие варежки липли ко льду. Мост по-стариковски постанывал. Река бурчала внизу тише обычного, зимой её воды мелели и становились хрустально звонкими, не то, что в пору июньских дождей. Здесь и порогов не было и островков, и острых позвонков-камней. У дальнего берега бурело что-то грузное, ветка, наверное. Подозрительно только шевелится, будто живая. Что за? Эм.. Ну, не дракон же там утоп? Я соскочила с моста и поскользнулась. Ладно, посмотрим, что там, делать-то всё равно нечего. Было в это ветке нечто тревожное.