Все лица присутствующих обратились ко мне.
- Вот, - громко сказал Рогожин, - позвольте вам представить. Это – Рац Светослав Владимирович, работник Уральского автозавода. Свидетель, расскажите присутствующим о том, что вы видели пятнадцатого июля, в семь пятнадцать вечера у административно-хозяйственного здания автозавода.
В момент произнесения генералом этой речи я взглянул на Ставиньша. Тот слегка выпрямился, руки его уперлись в стол. Лицо его было отрешенное и спокойное, глаза полузакрыты.
И вдруг, как брошенное мощной пружиной, тело его взвилось в воздух!
Мгновенно перелетев через свободный край стола, мимо обалдевшего от такой прыти охранника, он выхватил из-за пояса небольшой серебристый пистолет и выстрелил!
Сильный удар в грудь опрокинул меня на пол. Пытаясь схватить раскрытым ртом хоть немного воздуха, я с ужасом видел дуло пистолета, вновь направляющееся в меня, теперь уже в мою голову! За этим леденящим черным отверстием блестели волчьи желтые глаза.
Раздался выстрел.
Рука убийцы вдруг дрогнула, но он подхватил ее другой рукой. Черная дыра пистолета снова направлялась в мою сторону.
Еще выстрел. Голова Ставиньша дернулась, на виске расплылось красное пятно.
Сознание мое уже затухало, я уже ничего не видел. Последнее, что я услышал – звук падающего тела и тонкий пронзительный вопль.
- Смирнов, что себе позволяешь, ты ж мог кого-нибудь зацепить! - визжал кто-то как будто издали.
- А что, надо было позволить ему контрольный выстрел? – сказал кто-то уже совсем далеко.
К полной темноте в глазах добавилась и полная тишина.
2. На исходе лета.
Чернота в глазах постепенно светлела, и, наконец, превратилась в сверкающее белизной небо.
Вздохнуть полной грудью было очень больно. Опустив взгляд прямо перед собой, я увидел высокий черный могильный обелиск.
Он стоял на моей груди, и на нем красивыми красками была изображена моя Милая, молодая с маленьким Володей на руках.
За обелиском кто-то был. Я видел, как две черные лапы, - не то обезьяньи, не то паучьи, - цепко обхватывали нижний край могильной плиты. Это они давили мне грудь с помощью камня. Я явственно видел усилия этих когтей, на которых красовались сверкающие перстни и кольца.
В груди растекалась боль…
…Я захрипел и очнулся.
Передо мной возникло круглое лицо пожилой блондинки в белом халате. Она сказала:
- Больной, мы знаем - вам очень больно. Действие наркоза кончилось, потерпите. Не дергайтесь – у вас сломаны четыре ребра, и двигаться вам не рекомендуется. Вот вам анестезирующий укольчик…так, молодец. Лежите, выздоравливайте, лечащий врач придет через пару часиков.
Она ушла, а я лежал, уставившись в белый потолок и, превозмогая боль, тупо повторяя про себя: «В комнате с белым потолком, с правом на любовь, с видом на надежду…».
Появился врач. Он был какой-то невзрачный и с абсолютно стандартным набором успокаивающих и ничего не значащих фраз.
Когда он ушел, мне стало даже лучше.
Тем более, валяться, ни о чем не думая, было не так уж и плохо.
Чувство полной безопасности не появилось, но зато присутствовало чувство определенного «пофигизма».
Я понимал, что все непосредственно угрожавшие мне бандиты мертвы. И хотя их хозяева оставались на свободе, я надеялся, что смерть мне не угрожает.
То есть лезвие косы над лягушкой окончательно пролетело. Конечно, на излете оно может вернуться.
Но жизнь вообще – злая штука, и жить, постоянно думая об ожидающих его невзгодах, нормальному человеку не свойственно, иначе может съехать крыша.
***
В коридоре уверенные мужские голоса что-то возразили квохчущему женскому голосу, и в палату ввалились Рогожин со Шляхтиным.
- Ну что, герой, радуйся - теперь ты уже не свидетель и может слезать со своей опасной кочки, - обратился ко мне генерал-майор.