Я встал.
Ясно, что Кравец добивает меня своей уверенностью, но попыток воспользоваться моим состоянием он не предпринял.
И именно это убеждало в наличии у него оснований для подобной уверенности.
Я лихорадочно перебирал варианты, и вид у меня при этом был такой, что даже у этого неулыбчивого проходимца, очевидно, возникло чувство, отдаленно похожее на сочувствие.
- Обратите внимание, - сказал он. – Умышленное убийство прокуратурой даже не рассматривается. По неосторожности или в целях самозащиты – пожалуйста. Или, лучше всего - и то и другое вместе. А тогда и вовсе возникают варианты наказания на два-три года, причем, не строгого режима…
Я побрел к дверям. Последние слова следователя не слишком утешали меня. Что будет с Милой, сыном и вообще с моей жизнью, если я стану «зэка»?
***
Звонок Аверьянову ничего не дал.
- Что вы беспокоитесь? – спросил он. – Я в курсе ваших проблем и прямо скажу: если наши главные специалисты-психиатры убеждены, что степень риска при шоковой терапии не больше, чем при любых других методах лечения, то это хорошо, даже для вас? Выздоравливание может не прийти само собой, годы жизни уйдут вместе с кучей денег…Статистика? Как я понял, она устарела, сейчас есть препараты, готовящие сердечно-сосудистую систему правильно воспринимать лечение…
Уверенность прокурора в победоносности современной отечественной медицины была, похоже, искренней и непобедимой. Причем в голосе Аверьянова явно слышались нотки позитивной заинтересованности в судьбе моей семьи.
Надоедать человеку своими сомнениями было незачем. Тем более он бы не понял моих подозрений в ангажированности следователя Кравца.
Серяков был далеко. Да и чем он бы помог?
Рогожин и Шляхтин – тем более.
Приятели? Это даже не смешно.
Вздохнув, я набрал номер Кушнова.
- Не хотел бы я быть на вашем месте, - медленно ответил мне психотерапевт, и память живо нарисовала мне его унылое лицо. – Я догадываюсь, что прокуратуре от вас чего-то очень надо. Я настоял на формулировке, что шоковая терапия нежелательна. Но в случае комиссии я в меньшинстве, к тому же я человек подневольный…
- Ну ладно, если я разберусь с прокуратурой, как будет проходить лечение моей жены? – пытаясь справиться с дрожью в голосе, спросил я.
- Помнится, подобный вопрос вы мне уже задавали, - напомнил мне Кушнов. – Отвечу так же, как и тогда – поговорите с руководством клиники. Я, со своей стороны, всегда буду настаивать на методике постепенного укрепления психики пациентки и ее сердечно-сосудистой системы. А там – как бог пошлет.
- Спасибо вам и на этом, - произнес я и отключился.
Решение уже зрело в моей душе.
Единственное, что мне оставалось – выторговать для Милой шансов как можно больше.
***
В семь часов вечера я прекратил свои судорожные попытки что-то предпринять. Медленно прошел по проспекту до предзаводской площади.
Бездумно постоял там минут двадцать, махнул рукой и направился в знакомое место – автозаводскую забегаловку.
Гала была на месте, приятельских физиономий за стойками я не обнаружил. И заказал «большой стакан» портвейна.
- Неприятности? – взглянув на мое лицо, спросила проницательная кабатчица.
Отвечать было необязательно, поэтому я махнул рукой и одним затяжным глотком одолел полстакана.
Тяжелые и мрачные мысли лезли в голову, и я отгонял их заклинаниями типа «утро вечера мудренее».
Хорошее похмелье, - а с ним и облегчение, - не пришло даже после того, как я одолел весь стакан.
Вздыхая, я поплелся по направлению к своему дому, но так задумался, что очнулся от мыслей только в каком-то смутно знакомом месте. Елы-палы! Да я же стою перед домом старого Медицинского Ведьмака!
Медвед открыл мне дверь сразу, как будто ждал меня. Он стоял, прожигая меня взглядом сквозь свои кустистые брови. Я же пытался улыбаться, и, наверное, выглядел полным дураком.
- Меня вынуждают сделать выбор, - мысли мои бездумно трансформировались в слова. – Либо радикальная терапия моей Милой, либо - ей отсрочка, но мне - жизнь насмарку.