Да, и этот факт являлся единственным светлым пятнышком в моей нынешней жизни.
***
Ночью я практически не спал. Иногда забывался под монотонное бурчание телевизора. Голова была дурная, раскалывалась от тупой монотонной боли. Но кошмарных видений вроде бы не было. Или я их не помнил?
Так или иначе, в шесть часов утра я уже стоял под ледяным душем. Затем перекрыл газ в квартиру, полностью отключив газовую плиту. Горячую и холодную воду перекрыл до счетчиков, электричество – тоже.
Ничего особо ценного в квартире не было. Телевизоры, холодильник – дешевое старье. Все ценное для нас с Милой - семейный фотоальбом и ее безделушки я скидал в старую сумку, которую забросил в кладовку. Саму кладовку закрыл на амбарный замок, ключ положил в карман.
Надел плотные джинсы, футболку, жилетку-спасительницу и курточку - провокаторшу итальянского происхождения. В нее положил паспорт, в котором, вместе со страховым свидетельством хранилась фотография Милой с Олежкой на руках, снятая пятнадцать лет назад. Может, одежду и фотографию мне оставят?
Закрыл двери, спустился к Лакшину.
- Беспокою тебя, так как знаю, что ты рано встаешь, - сказал я Сергею. - Слушай, я тебя никогда ни о чем серьезном не просил. Так вот, прошу, возьми вот эти ключи от моей квартиры и последи за ней, пожалуйста. Я тебе говорил, жена у меня в больнице, причем надолго. Сын Олег может тоже очень долго не вернуться из Питера. Я сам почти со стопроцентной вероятностью отбываю сегодня на работу в далекие края. Не спрашивай с меня подробности, расскажу по приезду. Только прошу тебя – что бы тебе не рассказывали обо мне плохого, не верь. Приеду – расскажу все обстоятельно. Ладно?
На честной скандинавской физиономии Лакшина выразилось недоумение. Но надо отдать ему должное – он не стал задавать лишних вопросов. Он просто уточнил, как быть с ключами в непредвиденных случаях.
- Можешь, естественно, отдать их только моей жене и моему сыну, если они спросят их у тебя, - сказал я. – Больше – никому. Вообще не болтай, что они у тебя есть. Разок в неделю посматривай на двери и окна. Вообще-то я все коммуникации отключил, но мало ли чего…вот тебе деньги на случай каких-нибудь непредвиденных доплат. Даже не думай отказываться! Тем более, возможно, доплатить придется больше…ну, бывай!
Пожав его широкую ладонь, я направился к зданию городского суда. Вообще-то до заседания было больше двух часов, но я решил прогуляться по родному городу, такому свежему и красивому с утра.
***
Заседание проходило как-то по-дурацки, - по моему мнению, конечно.
В небольшом зале присутствовало около десятка человек.
Прямо перед трибуной судьи сидели два представителя прокуратуры и мой молодой плюгавенький адвокат.
Невдалеке блестел гладко выбритым неподвижным лицом Кравец.
Остальных я не знал, но, очевидно, это были работники правоохранительных органов, так как физиономии некоторых я помнил еще по приснопамятному заседанию в прокурорском кабинете.
Кстати сам Аверьянов отсутствовал – может быть, усовестился принять участие в этой маленькой трагикомедии?
Судья, плешивый мужчина средних лет был мне незнаком. Может быть, он не из нашего города?
Обвинительная речь представителя прокуратуры была вялой и достаточно короткой. Суть ее сводилась к существованию самого факта убийства, пусть непредумышленного, пусть с целями защиты родного человека, но все-таки - убийства. Страшно подумать, что произойдет с законом и порядком, если у нас будут убивать людей, - пусть даже явно не праведных, - лишь за то, что кому-то что-то почудилось.
Короче, прокуратура требовала для меня четыре года общего режима.
В качестве единственного свидетеля обвинения вызвали Филиппа, похоже, только для того, чтобы заседание было похоже на суд. В пользу обвинения сторож сказать толком ничего не смог, тем более, что перед дачей показаний его основательно напугали ответственностью не только за ложные показания, но за разглашение самого факта присутствия на данном заседании.
Впрочем, по моему убеждению, Филипп ничего и не мог разболтать, так как вряд ли соображал, где он находится и кого судят. Хорошо, что его увели сразу после его неразборчивых блеяний, а то бы он мог подумать, что судят здесь его самого.