Тут он хитро улыбнулся и посмотрел по сторонам. Три пары глаз уважительно смотрели на меня. Желтолицый крепыш встал и подошел ко мне. Постоял долю секунды – будто сквозняк проскочил возле моего носа.
- Реакция у него плохая, - сказал полуазиат, задержав ногу у моего плеча.
- Его главная сила не в руках и ногах, а в голове, - снова улыбнулся Филин. – Рац, перед тобой отличный боец, погоняло Кореец, в метриках прописан как Вадим Пак. Вон того зеленого кличут Щер, по паспорту Юрка Иванов, очень ловкий парнишка. Ну, а того, бородатого, зови Попом, не ошибешься. В списках на работу и жратву он записан как Григорий Дьяков, хотя наверняка уже не помнит, как его звали в молодости – слишком долго бомжевал. Другими фактами из своих биографий друг с другом можете делиться по желанию.
Судя по речи, Филин был человек образованный, и словечки из блатного жаргона применял, как говорят, «по месту». Вполне возможно, что он был одной из правых рук многорукого и продвинутого городского «крестного папы».
***
Жизнь потекла по монотонному маршруту: плац, поверка, цех, столовая, снова цех, столовая, плац, поверка, койка.
В цехе мне сразу нашлось привычное дело – обслуживание и ремонт электронной части оборудования. Начальство тут же просекло поляну и стало привлекать меня к ремонту телефонов и оргтехники, причем не только служебной.
Мой адвокат появился только через неделю. В апелляцию я не верил, поэтому текст ее прочитал невнимательно, но подписал. Воспользовавшись присутствием защитника, выклянчил право на два звонка.
Позвонил, естественно, Кушнову и Серякову, получил от обоих подтверждение, что плохого ничего не произошло. Правда, и хорошего – тоже.
Потом прошло еще две недели. В лесу за оградой зоны начали желтеть листья, хотя стоял еще август. Обычно так и бывает, когда лето жаркое и сухое.
Вообще, что касается жизни в колонии, то она оказалась лучше, чем я ожидал. Но настроение было плохим. Сердце постоянно щемило. Филин и его приспешники вопросов не задавали, и по их лицам было видно, что они то ли догадывались о моих проблемах, то ли знали.
Я написал начальнику колонии заявление, в котором просил разрешение делать звонки на волю не реже двух раз в неделю. Тот подписал, но с резолюцией «достаточно одного звонка». Что ж, спасибо ему и за это.
Серяков сообщил мне, что Олег уже объявлен в розыск полициями России и Турции. Сам журналист попытался настоять на международном розыске, но ему объяснили, что для этого пока недостаточно оснований. Мол, если будет доказано, что над парнем нависла серьезная угроза, тогда…в общем, бюрократия, одно слово.
У Милой состояние стабильное. Физически организм в порядке. Врачей не узнает, хотя слушать Кушнова стала лучше. Хотя это ему, может быть, и показалось.
Но мой тонкий лучик надежды стал ярче.
Может быть?...
***
Надежда живет в душе. И она ее питает.
Когда надежду убивают полностью, душа не выживает, по крайней мере, в том виде, в котором она жила настоящей жизнью.
Мою надежду убили двадцать пятого августа. Двадцать второго я звонил Кушнову, он сказал мне, что выехал в Москву на симпозиум, что будет там всего неделю и что все будет хорошо.
А двадцать пятого утром меня вызвали к руководству. Начальник колонии посмотрел на меня как-то странно, посадил за стол и сказал:
- Вот тут пришли бумаги…одна мне, другая вам.
Обычно он обращался ко мне на «ты», и сердце мое стало проваливаться куда-то в диафрагму.
- Ну, меня просят отпустить тебя в город, - сказал начальник. – На полчаса… проститься с женой.
Меня качнуло.
- Зачем мне с ней прощаться? Вы что, меня хотите куда-то переправить? - сиплым голосом пролепетал я, отказываясь верить своему жестокому рассудку.
Начальник подал мне письмо. Взгляд мой скользнул по обратному адресу - «клиника д-ра Левина».