И – текст.
«Просим сегодня к 12.00 обеспечить Рац Святославу Сергеевичу прощание с его женой, Рац Людмилой Ивановной, умершей позавчера в нашей клинике от инсульта…»
Я сдавил виски и закрыл глаза. Это был инстинктивный жест, потому что я знал – ничего не поможет. Услышал звяканье стакана и голос начальника колонии «Выпей…пожалуйста».
Собрал всю свою волю и прошептал:
- Где …бумага…мне?
А вдруг в этом адресованном мне письме будет написано, что все это – происки моих врагов, и на самом деле Милая не умерла?
«Позвольте выразить вам глубочайшее сожаление по поводу преждевременной кончины вашей…учитывая ваше положение…всю организацию похорон…все расходы берем на себя…Людмила Ивановна будет похоронена на нашем больничном элитном кладбище…Со скорбью. Профессор медицинских наук…»
Я медленно смял письмо, засунул его в карман и взглянул начальника колонии. Тот отвел глаза, взял трубку телефона.
- Дежурную машину и конвойный наряд ко мне, быстро!
***
В большой холодной комнате было пусто и сумрачно. Одинокий стол посредине освещался лишь свечой на высоком подсвечнике.
Маленький очкарик с седой бородкой, - Левин? – отпустил мою руку и растворился в полутьме, да я уже ничего и не видел – кроме своей мертвой любви.
Милая лежала, сложив на груди руки. Руки, наконец, успокоившиеся.
Навсегда.
Мне казалось, что я нахожусь в одном из моих кошмарных сновидений. Я желал проснуться, пусть даже на электрическом стуле за секунду до смерти, но только чтобы успеть увидеть, что моя любимая жива и здорова.
В ярком, слегка подвижном свете лицо ее выглядело живым и прекрасным. Моя царица превратилась в мертвую царевну?
Я губами прикоснулся к ее холодным губам.
Кто-то, очевидно, охранник, придержал меня за плечо.
Губы моей жены пахли формалином, воском, еще чем-то.
Запах был настолько реальным, что я глухо застонал и начал ощупывать свое лицо. Потом потянулся к щеке Милой.
- Не давайте ему нарушать макияж, - шепнул кто-то сзади.
Мою руку перехватили, я дернулся, но держали меня крепко.
- Ну, ладно, хватит бедолагу мурыжить, - сказал хриплый бас, – тем более, что отведенные полчаса уже истекли. Поехали.
Часть 3. В конце лета
Мое тело было живым.
Оно реагировало на просьбы и приказы, и двигалось, выполняя привычную работу.
Оно питалось пищей, не замечая, правда, какой.
Оно спало, причем, без сновидений, - хаос постоянных тяжелых раздумий прерывался, возвращаясь потом в кошмар реальности: Милой больше нет!
Филин и компания не пытались разговаривать со мной после вечерних поверок. Может быть потому, что я приобрел привычку каждый вечер стоять у боковой стены нашего барака и подолгу смотреть на лес, на склоны гор за забором нашей зоны.
Сентябрьское солнце в это время суток обычно было уже на исходе и за моей спиной. Его отраженный яркий свет усиливал зеленые, красные и желтые сполохи от сосен, осин и берез.
Красоту эту я ощущал глазами, но не душой. Но боль в сердце ненадолго стихала. И поэтому я стоял и смотрел, стремясь продлить облегчение, и продолжалось это обычно до ударов гонга, извещающего об отбое.
Но наступил день, когда солнце закрыла туча, и заморосил мелкий дождь. Сырость и холод не пугали меня, но автоматически я поднялся на крыльцо нашего барака и через слегка приоткрытую дверь услышал разговор, доносившийся из комнаты.
- Душевные раны хорошо лечатся лишь при обращении к богу, - говорил Поп. – Сами подумайте, человеку легче утешиться после потери близких, когда он начнет верить, что после смерти воссоединится с ними.
- Философия слабаков, - презрительно возразил ему Кореец. – Даже если твой бог существует, то ему явно нет дела до таких мелких шестерок, как мы. Сильным ребятам выгодна ваша рабская религия, потому что она отучает сопротивляться.
- Религия – фуфло для лохов, - подал свой голос Щер. – У попов свои понятия. Слямзить несколько пятаков у жирного кота они считают великим грехом, зато - разведешь фраеров на миллионы, поделишься с той же церковью – и ты прощеный, чуть ли не святой.