Джером Дэвид Сэлинджер
Я псих
©Перевод Е. Мамонов, 2025
Было около восьми вечера: тьма кромешная, дождь, холодрыга, а ветер завывал так, как бывает в тех жутковатых фильмах, когда замышляется убийство престарелого богача, только что составившего завещание.
Я стоял рядом с пушкой на вершине Томпсон-Хилл, продрогнув до костей, разглядывая южные окна спортзала, которые ярко и глупо светились, словно освещали не крохотный гимнастический зал, а целый футбольный стадион, ни больше, ни меньше (но вам не понять, если вы никогда не учились в частной школе).
На мне была куртка без перчаток. Неделю назад кто-то спер мое пальто из верблюжьей шерсти, а перчатки остались в карманах. Но как же я замерз, черт возьми. Торчать там могло прийти в голову только такому психу как я. У меня не все дома, Ей богу правда. Но я не мог иначе. Мне нужно почувствовать, что я прощаюсь с этим местом, с молодостью, что ли, словно я старик. Под ногами у меня была вся школа, собравшаяся в спортзале на баскетбольный матч с этими свиньями из Саксон Чартер, а я стоял и прощался.
И вот стою я там, черт возьми, продрогнув до костей, стою и все прощаюсь с самим собой, прощай, Колфилд. Прощай, свинья ты этакая. Мне все представлялось, как мы перебрасываемся мячом с Булером и Джексоном сентябрьскими вечерами до самых сумерек,
а я знаю, что никогда больше не буду делать это с теми парнями. Словно Булер, Джексон и я делали нечто такое, что умерло и было похоронено, и только я знал об этом, и только я присутствовал на этих похоронах. И вот я стоял там и мерз.
Игра с Саксон Чартерскими свиньями перевалила за половину, и было слышно, как все орут: стройно и мощно на стороне Пенти; слабо и жалко на стороне Саксон Чартер. Это потому, что Саксонцы никогда не возили с собой никого, кроме самой команды, пары-тройки запасных и обслуживающего персонала. Сразу было ясно, когда Шутс, Кинселла, или Таттл забрасывали мяч, потому что часть зала, где болели за Пенти, начинала сходить с ума. Да вот только мне было почти наплевать, кто выигрывает. Мне было холодно, и стоял я там для того, чтобы ощутить прощание, побывать на собственных похоронах, и Булера, и Джексона, с которыми я перебрасывался мячом до самых сентябрьских сумерек.
И вот, заслышав один из криков, я, вдруг, почувствовал, как то самое чувство пришло. Это было словно удар ножом. Я оказался на похоронах. Теперь я на самом деле там был.
Как только это случилось, я бросился вниз с Томпсон-Хилл прямо со своими чемоданами, лупившими меня по ногам так, что чертям делалось тошно. Так и бежал всю дорогу до самых ворот кампуса; Там я остановился, чтобы перевести дух; Затем перебежал заледеневшее шоссе №202, упал и чуть не сломал колено, и потом пропал на Хесси Авеню. Пропал. Каждый раз, когда вы переходили улицу тем вечером, вы пропадали. Я не шучу.
Оказавшись у дома старика Спенсера, куда я и направлялся, я поставил свои чемоданы на крыльцо, что есть дури позвонил в дверной звонок и зажал уши руками - черт, как же они болели. Я начал разговаривать с дверью: ну же, давай! - говорил я ей, - открывайся! Замерзаю. Наконец появилась миссис Спенсер.
- Холден! - воскликнула она, - Входи, дорогой. - Она — милая. Горячий шоколад, который она делала каждое воскресенье, был полное дерьмо, но это не имело значения.
Я влетел в дом.
— Закоченел, наверное, до смерти? - Спросила миссис Спенсер, — да и промок насквозь. — Она была не из тех женщин, для которых ты мог промокнуть слегка: ты был либо полностью сухой, либо промокший насквозь. Но она не спросила, что я делаю за пределами школы, поэтому я решил, что старик Спенсер рассказал ей, что случилось.
Я поставил чемоданы в прихожей и снял шапку, черт, пальцы закоченели так, что почти не сгибались, и я едва смог ее ухватить. - Как вы, миссис Спенсер? - Спросил я. - Как грипп мистера Спенсера? Он уже поправился?
— Поправился! - Сказала миссис Спенсер. — Дай я возьму твою куртку, дорогой. Холден, он ведет себя совершенно как чер-знает-что. Иди прямо к нему, дорогой, он у себя.
У старика Спенсера была своя комната рядом с кухней. Ему было лет 60, может даже больше, и все равно он радовался вещам, хотя и как-то не по-настоящему, в полсилы. Если вы задумаетесь о старике Спенсере всерьез, то удивитесь, зачем он вообще живет. Кажется, все у него уже позади. Но если думать о нем слишком много, то это неправильно. О Старике Спенсере нужно думать слегка. И вот тогда станет ясно, что для себя он все делал правильно. Он радовался, пусть наполовину, но зато всему. Я вот страшно радуюсь вещам, но не всегда. Иногда кажется, что старики умеют устраиваться лучше. Но оказаться на их месте я бы не хотел. Не хочу радоваться абсолютно всему в полсилы.