— Овилки, — пояснила Фиби, — так она называет оливки. она помешалась на оливках. Готова есть их хоть целый день. Сегодня после обеда вызвала лифт, когда Жаннетты не было дома, и попросила Пита открыть для нее банку оливок.
— Овилки, Холден, принеси мне овилки, — сказала Виола.
- Хорошо.
— С красной штукой внутри.
— Я сказал «хорошо» и чтобы она ложилась спать. Я укрыл ее одеялом. Возвращаясь к Фиби, я вдруг остановился как вкопанный, так что чуть не упал. Я услышал, как они вошли.
— Это они, — прошептала Фиби, я слышу папу.
— Я кивнул и направился к выходу из комнаты. Я снял свою шапку.
— Холди, — позвала меня шепотом Фиби, — скажи, что сожалеешь о произошедшем. И все такое. И что в следующий раз ты приложишь усилия, и все будет хорошо!
— Я кивнул.
— Возвращайся. Я тебя дождусь.
Я вышел и закрыл за собой дверь. Жаль, что я не повесил пальто и не убрал чемоданы. Я знал, что они скажут насчет пальто, сколько оно стоит, и что люди спотыкались о чемоданы и ломали себе шеи.
Когда со мной закончили, я вернулся в детскую. Фиби спала, и я какое-то время наблюдал за ней. Милашка. Потом я вернулся к кроватке Виолы, поправил одеяло и положил рядом Дональда Дака; затем достал несколько оливок, я держал их в левой руке, и аккуратно выложил в ряд на спинку кроватки. Одна упала на пол. Подняв ее я увидел, что она запылилась. Я убрал ее в карман куртки. Потом я вышел из комнаты.
Я зашел в к себе, включил радио, но оно оказалось сломано, поэтому пришлось лечь в кровать.
Я долго лежал без сна, чувствуя себя ужасно. Я знал, что все они правы, а я ошибаюсь. Знал, что не буду одним из тех успешных парней, что не буду похож на Эдварда Гонсалеза, Теодора Фишера или Лоуренса Мейера. Когда отец сказал, что я буду работать в офисе, о котором он рассказывал, это значило, что я никогда снова не вернусь в школу, и что работа в офисе мне не понравится. Теперь я знал это наверняка. Я опять начал представлять, что происходит с утками в Центральном Парке, когда пруд замерзает, и, в конце-концов, уснул.