По требованию командования мы каждый раз делали записи наших атак на планетарные системы, чтобы наши войска могли в будущем воспользоваться этой информацией и более успешно нападать на планеты противника, поэтому враг может быть вполне уверен в том, что такие записи существуют; и даже если у него на день той атаки на союзников и не было надежных данных собственных разведслужб, то неприятель все равно может предполагать наличие у нас такой информации просто исходя из логики войны. Я бы на их месте стремился заполучить и эти записи, и весь экипаж, а самое главное – командира и пилотов со штурманом для того, чтобы воспользоваться накопленной ими за время атак на планеты информацией и, во-первых, более успешно нападать на наши планеты, а во-вторых, надежнее защищаться от наших атак; таким образом, когда мы перейдем на вражеский корабль, наш корабль вполне могут попросту уничтожить, хотя им желательно этого и не делать.
Я решил проверить свои рассуждения:
– Вам будет трудно управлять нашим кораблем – и вы знаете это. Хотите ли вы оставить хотя бы одного пилота в рубке, чтобы он помогал вам вести корабль?
– Что-то ты слишком долго думал, прежде чем задать такой простой вопрос, – с издевкой сказал мне мой собеседник, ибо, пока я размышлял, пауза в разговоре была просто неприличной, но он все-таки не прерывал моих раздумий, предполагая (и правильно предполагая!), что мое молчание – это не просто пауза в разговоре, а момент принятия решения.
– Хорошо, – продолжил тот же голос, – пусть второй пилот останется в рубке и помогает моим людям.
Второй пилот – это самое малоответственное лицо в рубке – в крайнем случае им можно пожертвовать, если наверняка заполучить первых трех лиц корабля.
– Ответьте, пожалуйста, еще на один мой вопрос, – как можно более мягче и вежливее попросил я.
– Отвечу, спрашивай.
Голос собеседника стал очень уверенным, как у царя, ну, что ж, пора спрашивать главное:
– Мы два месяца стреляли по вашим планетам, скажите пожалуйста, а мы куда-нибудь попали?
– Не знаю, сколько вы стреляли, – голос собеседника стал злее и жестче, – но нам перед боем сообщили, что на твоем корабле около пятидесяти триллионов загубленных человеческих жизней, и это еще не все – это предварительные данные, и они будут скорректированы со временем. Теперь ты понял, гад, что ты наделал!
Пятьдесят триллионов! Наша жизнь в плену будет похожа на ад! Нет, не наша, а моя, потому что это именно я стрелял, именно я попадал, а остальные члены экипажа только помогали мне.
Я прыгнул быстро, практически без расчетов, на глазок – мне нужно было срочно убегать, а сдаваться в плен нельзя было ни в коем случае, ибо там, в плену, меня на кусочки разорвут и притом медленно! В тот момент я прекрасно понимал, что я спасаю прежде всего самого себя, подвергая ненужному риску свою команду, но я имел на это право, как командир, а для очистки совести можно было сказать всем, в том числе и себе самому: "Я делаю это ради того, чтобы избежать позорного плена и продолжить сражаться на благо народа!", но уж самого себя этими словами я обманывать не хотел: я спасался бегством и, как получилось в итоге, все-таки спасся, но какой ценой…
Мы выпрыгнули – вокруг нас на многие световые годы не было ничего. Галактика внизу совсем не изменила своего вида, ибо мы прыгнули на очень небольшое расстояние.
– Оружие к бою! Излучатель к бою! – приказал я.
Я примерно догадывался, с какой стороны появятся корабли противника, и поэтому решил подойти к этому месту поближе, но мы не успевали прийти туда – нам просто не хватало времени на это, вот почему я сбросил рычажок ограничения ускорения.
Теперь я поясню свои действия. Для человека, сидящего в антигравитационном кресле – таком, как у нас, – для обычных условий устанавливается максимально возможная 8-кратная перегрузка, соответствующая ускорению корабля в 9000g, в то же время звездолет испытывает примерно 19-кратную перегрузку; но так как корабль у нас боевой, поэтому его двигатели могут развивать ускорение в 10000g, и, следовательно, сам крейсер рассчитан на более чем 26-кратные перегрузки. В этом режиме полета на каждого пилота, сидящего в кресле будет действовать 10-кратная перегрузка – это самый экстремальный режим, который может выдержать космонавт и корабль, вот почему он включается очень редко, однако сейчас я включил его.
Такие жестокие перегрузки нужны исключительно для боевых столкновений: обычный же режим полета – это ускорение в 5000g, при котором конструкции космолета испытывают не более чем 5-кратную перегрузку, а человек в кресле ее не чувствует вовсе. Во время боя рекомендуется не давать кораблю ускорение больше 6000g, ибо тогда пилот в кресле будет чувствовать уже 2-кратную перегрузку, а конструкции звездолета – 7-кратную – таким образом, у крейсера есть значительный запас прочности, который в сражении основным оружием просто необходим.