Мы помолчали, а затем он спросил меня:
– И тебе не жалко людей, погибших из-за тебя?
– Конечно же, нет, – ответил я, – ведь я их никогда не видел и никогда не увижу: они для меня – не живые люди из плоти и крови, а просто абстрактные цифры.
– Кто из вас стрелял по планетам, – поинтересовался он, – ты, командир, или же кто-нибудь другой?
Я решил сказать правду – а почему бы и нет:
– Всегда стрелял исключительно я один.
– Ты убил столько хороших людей! Ты даже не представляешь себе, какая ты сволочь! – снова вышел из себя мой собеседник.
– Не обзывайся! – оборвал его я, а потом попытался успокоить его. – Я согласен с тобой, что многие из погибших от моих выстрелов были лучше и достойнее меня, и я сочувствую им, сострадая вместе с ними, но сейчас такое время, что кому-то надо убивать, а кому-то надо умирать, и никто не знает точно, будет ли он жив завтра – идет война, и каждый из нас делает свое дело, – подвел черту я и с сожалением добавил. – Если бы не было войны, то мы с тобой, возможно, могли бы стать друзьями…
Он задумался, а потом ответил мне гораздо более спокойным голосом:
– Я не хотел войны, мне она не нужна – это все наши правители затеяли.
– Война имеет причины, которые не всегда подвластны правительству, а причины этой войны вообще неподвластны никому и ничему – замени везде всех чиновников, ответственных за принятие государственных решений, на их оппонентов, – и эта война все равно начнется тогда, когда началась, и будет вестись теми же способами, которыми ведется, – обстоятельства диктуют поведение отдельным людям и целым народам, и с этим придется мириться.
– Тебя жалко убивать: ты – не дурак, – вновь после паузы заговорил он, – но ты слишком опасен для нас. Целью нашей атаки на твоих союзников был ты – нам сказали, что вас всех желательно взять в плен, хотя можно и убить, – я говорю тебе все это потому, что, во-первых, по-моему мнению, ты уже все и так понял сам, а во-вторых, тебе от нас все равно никак не уйти.
А еще нам сказали, что если в плен никого взять не удастся, то мы ни в коем случае не должны оставлять никого из вас в живых, ибо все вы слишком опасны для наших планет, – и теперь мы никого из вас в плен брать не будем. У нас выигрышная позиция – согласись со мной, что ты уже, считай, покойник, – у тебя нет шансов выбраться отсюда и, я полагаю, что ты сам догадываешься об этом, но не хочешь поверить в неизбежное.
– Я понимаю тебя, но мы должны сражаться, ибо так мы понимаем наш долг перед нашими Родинами.
– Включи изображение, – предложил мне мой далекий собеседник, – а я включу свое – так мы сможем посмотреть друг другу в глаза.
– Нет, – ответил я ему. – Я не включу – и ты не включай – так нам будет легче стрелять друг в друга.
– Ну, хоть как тебя зовут-то? – помолчав, спросил он.
– Не скажу, и тебе не советую говорить мне свое – так будет лучше всем нам – у того из нас, кто останется в живых, будет меньше терзаний после войны, – ответил я. – Вы номер моего корабля записали?
Эти мои слова насчет номера были намеком на их бессилие – я намекал на то, что вырвусь на свободу и рекомендовал им записать мой номер для того, чтобы они могли узнать меня при следующей встрече, которая, по-моему мнению, вполне может состояться – и это притом, что мои противники уже сейчас считают нас считают меня почти убитым. Также эти мои слова несли в себе скрытую угрозу – еще неизвестно, чем закончится и наша сегодняшняя, и наша будущая встреча, – может быть им, а не мне, суждено навсегда остаться в этом бездонном мире.
– Записали, записали, не беспокойся, – с напряжением в голосе ответил он.
"Конечно же, записали, – думал я, – но не сейчас, а еще тогда, перед атакой на союзников, – иначе как бы они смогли найти нас в этом многомиллионном рое кораблей!"
– Мы тоже ваши номера записали. И ты не обижайся, что я не хочу сказать тебе свое имя.
Имя именем, но номер корабля – это почти то же имя: мы "обменялись" номерами, и между нами возникла какая-то тонкая, едва уловимая связь, которая может привести к неизвестно каким последствиям в будущем.
Рядом с нами бесшумно взорвалась псевдозвезда, и я почувствовал небольшие перегрузки.
– Мы вас не сильно задели? – с иронией осведомился мой собеседник.
– Хорошо смеется тот, кто смеется последним, – отрезал я; наш разговор исчерпал себя, и я завершил его. – Все, я отключаюсь.
…Они стреляли в нас, а мы только отбивались и не нападали – мы ушли в глухую защиту. Их было три корабля с тремя экипажами, и пока двое будут обстреливать нас, один будет отдыхать – так они долго не устанут и, в конце концов, добьют нас. Я прекрасно понимал это, предполагая, что приблизительно через две недели непрерывного боя, мы все так устанем, что начнем делать ошибки и погибнем.