Я обернулся вокруг – улица была пуста. Я застонал, жалобно и мучительно. Нужно самому заботиться о себе – я встал и побрел к ближайшему видеофону. Мне казалось, что я потерял крови не так уж и много. Я позвонил в скорую помощь и сказал им, что меня ранили в живот. Я не знал, на какой улице это произошло, поэтому просто не повесил трубку – так они сами определят местоположение видеофона. Я сел внизу, под аппаратом, согнувшись, как младенец в чреве матери, и стал ждать. Невдалеке прошли люди, они посмотрели на меня и пошли дальше.
Мир не добр и не зол – он безразличен.
Ты не нужен никому, кроме себя самого, некоторых из своих родных и самых близких из друзей – остальным ты безразличен, и если кого-нибудь из этих остальных обуревают какие-либо чувства к тебе, то, скорее всего, это "черные" чувства. Достойных людей ценят после их смерти – лишь после их ухода из жизни начинают понимать величие того, кого они лишились, и тогда они ставят памятники тем, кого сами же травили, а потом казнили. Таковы правила жизни в мире людей – так было раньше, и так будет всегда…
Я понял это, умирая под видеофоном. Печаль и отчаяние охватили меня – так удачно сражаться в космосе – и вдруг такая нелепая смерть!
Резкая боль пульсировала, не давая ни на мгновение забыть о себе. Я почувствовал, что начинаю задыхаться. Душе моей было очень плохо, гораздо хуже, чем телу, потому что я чувствовал, что будущее готовит мне новые испытания.
Я ведь однажды уже умер, так что же я так переживаю? Но я не хочу умирать!
Так я сидел и ждал; и вот, наконец, появилась машина с красным крестом, она опустилась на газон, и из нее выскочили врачи.
Меня внесли внутрь машины. Доктор обнажил рану, а затем положил на нее жменю заживляющей пены. Пена была бело-желтого цвета, и по мере того, как она пропитывалась кровью, она темнела. Мы мчались в больницу. Из их разговоров я понял, что врачи узнали меня, – они видели меня по телевизору, когда нас награждали. Было тоскливо, но боль уже явно пошла на убыль – сказались обезболивающие свойства этого вида пены.
Я знал, что не умру, но все же спросил об этом у доктора. "Все нормально, – сказал он, – кровь уже не идет: видишь, пена стала бледно-коричневой, а это значит, что кровь засохла внутри нее".
Все было так прекрасно, и вдруг мир рассыпался, как карточный домик. Тогда, в машине, я хотел только одного – чтобы мои страдания закончились, и чтобы я побыстрее выздоровел.
Мы подъехали к больнице. Меня положили на антигравитационные носилки, и я по воздуху поплыл в операционную. Там меня уже ждали два врача. Справа от меня стоял преобразователь пространства – он был похож на шкаф с множеством рукояток и кнопок, а к нему из потолка подсоединялись толстые кабели.
– Ты можешь не шевелиться? – спросил меня один из врачей.
– Могу, – ответил я.
– Это не долго и больно. Просто лежи – и все.
Врачи вышли за стену. Преобразователь пространства загудел. Я знал, что они там делают: я лежал здесь, на носилках, возле какой-то квадратной стойки, а в соседней комнате врачи лечили мою рану.
Преобразователь пространства делал три дополнительных измерения плюс еще одно – четвертое – время. Искривляя эти дополнительные измерения, врачи "подтягивали" область моей раны в соседнюю комнату и через них смотрели прямо внутрь меня. Дополнительное время текло медленнее, чем обычное для того, чтобы мои случайные движения не мешали лечению.
Врачи могли лечить мою рану и, соответственно, смотреть мне в живот под любыми углами и на любую глубину – если на то была бы надобность, то они смогли бы сделать операцию внутри головы, совершенно не затрагивая кости черепа. Я знал, как делается подобная операция из фильмов и книг – хирург доберется до повреждений, не трогая остальных тканей, поэтому я не беспокоился слишком уж сильно.
Я чувствовал, как врачи чистили рану по всей ее глубине. Было довольно неприятно оттого, что они копаются у меня в кишках, но это все же лучше, чем чувствовать там нож. Я был в полном сознании, однако я не почувствовал, как мне соединяли края разрезанных тканей, как врачи шприцем наносили на поверхность разреза соединительную пену, причем каждой ткани или органу, кости или же сухожилию соответствовал свой вид пены.