И вот, атакуя по точно таким же принципам, как и раньше, я выстрелил в один из спутников Венеры…
В этом моя вина, и я признаю ее – я попал не в спутник, а в саму Венеру, и в ужасе ждал, что же будет дальше.
Я слишком уверился в собственных силах и собственной непогрешимости, иначе я бы никогда не сделал этого: нападать на Венеру не стоило потому что, во-первых, войска в Солнечной системе находились лишь в частичном состоянии войны – звездолеты имели право сражаться исключительно антиматерией и не имели права прибегнуть к основному оружию – это делалось для безопасности нашей Родины – Земли – от возможных колоссальных разрушений или даже полной гибели в результате применения основного оружия. Но безопасность эта была кажущейся – ведь и неуправляемый, полусожженный античастицами корабль, несущийся на субсветовой скорости, вполне может врезаться в планету и нанести ей чудовищную травму; а во-вторых, некоторые нейтральные государства, владения которых находились на Венере, с течением времени вступят в войну на нашей стороне – и получилось, что я практически самовольно использовал основное оружие, повредив нашим потенциальным союзникам.
Вот что такое чистая агрессия: едва сумев сориентироваться по принципу "свой-чужой", так сразу же наносится удар! Да, война – не фунт изюма, а бешеная рубка звездолетов – это отнюдь не то, что вкладывает в это понятие обычный человек, никогда не сидевший в командирском кресле и не державший в своих руках судьбы триллионы жизней!
…Неподалеку от меня сражалось несколько небольших групп кораблей, потоки антиматерии, как мечи богов, вспарывали космос; на меня пока еще никто не нападал, а тем временем Венера стала взрываться изнутри.
Гравитационная энергия псевдозвездой практически не выделялась; вещество планеты постепенно разогревалось от тепла все увеличивавшихся в количестве ядерных реакций, пока, наконец, с поверхности планеты не стали вздыматься огненные факелы, выбрасывая в космос куски планеты. Я не хотел этого, и мне было горько осознавать, что в этом повинен только я один. Взрывающаяся Венера была той ложкой дегтя, которая испортила мне целую бочку меда.
Планета, названная так в честь богини любви, превратилась в маленькую звездочку – она полыхала и полыхала, а затем стала распадаться на куски, которые в свою очередь тоже стали разваливаться на части. Венера постепенно превращалась в облако раскаленной пыли, вытягиваясь вдоль своей орбиты; облако росло и росло, полыхая, как огромный ядерный костер, и увеличиваясь до гигантских размеров, а вещество облака все так же продолжало взрываться.
– Что ты наделал? Зачем тебе это было нужно? – кричали на меня мои соседи по рубке.
– Так получилось… Я не хотел… – оправдывался я.
А они и дальше продолжали "клевать" меня, растравляя горечь неудачи…
Что мне делать – я не знал: все плохое, что только можно было сделать, я уже сделал; теперь нужно исправлять содеянное, необходимо как-то улучшать ситуацию… – и ум мой судорожно заметался в поисках ответа…
Внезапно, посредине этого кошмара, меня осенила ну просто-таки великолепная мысль:
– Заткнитесь, – оборвал я своих подчиненных, – мы садимся на Землю.
– Зачем? – удивились они.
– Там я узнаю мнение о случившемся у народа!
Офицеры поразились моему решению, но замолчали и вернулись к своим приборам. Я запросил Землю о посадке открытым текстом для того, чтобы нам никто не мешал садиться – и мне это удалось: корабли противника, пролетающие рядом, огонь не открывали, и мы, соответственно, не обостряли ситуацию тоже. В то время, как на Земле думали, давать ли нам право на посадку или же нет, мы постепенно сбрасывали свою околосветовую скорость: корабль сделал несколько больших кругов, постепенно замедляясь и сближаясь с планетой.