Такая точность у меня была не только в футболе, но и в обыденной жизни, просто там, в игре, я был на виду, на меня смотрели болельщики, сидящие на трибунах и у себя дома, а потому это было заметно. Но если присмотреться, то все мои движения стали гораздо более точными, по сравнению с теми, которые были у меня раньше: я мог спокойно брать два предмета обеими руками, причем одновременно, и делать с ними совершенно различные манипуляции, причем руки совершенно не обязательно должны были находиться в поле моего зрения, – и это не вызывало у меня каких-либо сверхусилий. Раньше, до Халы, я был ярко выраженным правшой – теперь же у меня были две абсолютно одинаковые по качеству работы руки и ноги, хотя правая рука и правая нога были развиты гораздо сильнее, но со временем и левая рука с левой ногой разовьются до той же самой степени. Это все Хала – для мира Халы слишком большая роскошь быть или правшой, или же левшой – это недостаток, наличие которого смерти подобно, вот почему в том мире все живые существа развиты симметрично.
А на поле я действовал обеими ногами, причем с одинаковой результативностью, и это было естественно. В процессе игры я все время присматривался к игрокам противника, к их манерам игры для того, чтобы научиться приближенно предсказывать их поведение и, соответственно, проще было обыгрывать их. Когда я серьезно включался в игру, а это бывало тогда, когда я хотел этого, тогда я играл настолько мощно, что переставал чувствовать сопротивление обороны противника.
Я забивал из любой позиции с расстояния до тридцати метров от ворот, хотя обычно я забивал с расстояния двадцать – двадцать пять метров, а уж с меньшего – тем более. С тридцати-тридцати пяти метров я забивал только со штрафного – мне нужно было время, чтобы сосредоточиться для мощного и точного удара, поэтому с игры на таких расстояниях я забивал плохо – мяч хоть и летел в ворота, но вратарь обычно успевал его поймать. Находясь в центральном круге, мне время от времени удавалось перебросить мяч через вратаря в прямо в ворота. Выйти один на один с вратарем мне мешала моя точность – мне было проще забить мяч, чем обыгрывать сначала защитников, а уж потом и вратаря, правда, время от времени случались такие игровые ситуации, когда передо мною оказывался только лишь один вратарь, – и тогда я или бил, или же обыгрывал, но в любом случае забивал.
Тренер был в восторге от моей игры и в ужасе от моей физической формы. Он говорил, что именно из-за нее я и не бегаю весь матч, а в основном стою, лишь изредка по-настоящему включаясь в игру, и он был прав. А так я стоял, периодически ходил возле ворот противника, не делая вообще никаких попыток поиграть, но затем открывался, потом мне давали пас, и я или просто бил по воротам, бил без обработки, в одно касание, или же обыгрывал игрока противника и все равно бил по воротам, или же отдавал отличную передачу, или же, в худшем случае, если не видел ничего другого, то тут же отбрасывал мяч другому игроку.
Много денег я не заработал, но не потому, что играл недостаточно хорошо, а потому, что клуб, в котором я состоял, был не богатым, а так, средним по финансам. Я знал, что если мне действительно нужна большая зарплата, то мне необходимо переходить в богатый клуб, и желательно побыстрее. С футбольной и околофутбольной обстановкой я уже освоился, привык к болельщикам на трибунах, к их крикам и шуму, привык к назойливому вниманию репортеров. Я понимал их интерес ко мне – удачная игра плюс героическое прошлое создали ко мне определенный интерес. Из-за этого же интереса мне время от времени приходилось давать интервью прессе; я не стремился к популярности, однако мне приходилось отвечать на разные вопросы, в большинстве своем несерьезные. В процессе общения с корреспондентами я старался соблюдать меру: слишком много говорить – глупо, а недостаточно – тем более; недоговаривая какие-либо мелочи, даешь повод окружающим выдумывать, а выдумки обычно носят оттенок глупости и сенсационности, что нежелательно.