Толпа – это стадо, идущее за вожаком.
Я – не ведомый, но я и не ведущий – я сам по себе: мой путь – это именно мой путь, на котором мне не нужны ни провожатые, ни последователи.
…Правда, когда я шел с кем-нибудь на контакт, тогда я действительно шел на него: подходил к кому-либо и вел беседу с выбранным мной человеком, однако я редко допускал обратное, -навязывание чужой инициативы меня раздражало. Я не против того, чтобы меня кто-либо убедил в чем-нибудь, но я не думаю, что первый попавшийся достоин хотя бы одного моего слова, поэтому я был очень разборчив в знакомствах, в общении, а самое главное, в обещаниях, ибо я могу выполнить практически все, а нарушать данное мной слово мне было противно, как будто я переступаю через себя, через свою основу – совесть. Эта моя гордыня имеет под собой ту основу, которую мало кто имел из людей за все историческое время, – право на нее, я полагаю, имели только мои предшественники – те, кто раньше прошел путь аналогичный моему, и поэтому я согласен, что излишнее высокомерие человека к человеку (как и самолюбование) вредно.
Столь же сознательно, как и толпы, я избегал рукопожатий – они были неприятны мне – эти касания чужих рук, символизирующие открытость и чистоту намерений, со временем стали чужды мне: я стал закрыт, закрыт психически и морально, а намерения мои могли быть какими угодно – от благородных и добрых, до жестоких и разрушительных. Чужие руки – мытые-немытые, чистые-потные, всякие разные – зачем они мне нужны? Рукопожатие с другом, с надежным и верным товарищем, которых у меня и было-то немного (а я думаю, что их столько же – их не может быть много по определению – и у всех остальных людей) – возможно и даже благотворно как для меня, так и для него, поэтому друзей я не чуждался, а вел себя с ними точно также, как и вел себя до начала своего пути.
…А время шло, и я чувствовал, будто что-то теряю. Ощущение потери не покидало меня. Все, что я делал, я делал без цели. Я впустую тратил время, и оно уходило от меня безвозвратно. Не для того мне были даны такие колоссальные возможности, чтобы просто менять миры, свой облик да любовниц, не для того…
Время, как и жизнь, – купить нельзя – можно только потерять.
Самое важное в моей жизни – время… – и я был морально готов платить бесчисленными триллионами людских жизней за одну секунду своего существования, но платить было не за что… – каждый умирает в одиночку! – да, я слишком далеко ушел от мира людей – обратно дороги уже давно нет, ну и пусть – я смело смотрю вперед, а не со страхом оборачиваюсь назад!
…А потом со мной произошел очень важный случай. Как-то раз мы с тигром путешествовали во времена средневековья. Была осень – красно-желтые листья расцвечивали леса и поляны во все оттенки огненного цвета, воздух был чист и светел; улетали птицы, жалобно курлыкали журавли, еще стояли последние деньки бабьего лета – и на душе было так хорошо! Ночь следовала за днем, безоблачная, с чистыми сверкающими звездами, а затем приходил восход, и нежаркое солнце вставало над горизонтом.
Мы с тигром сытно пообедали и легли отдохнуть: я выбрал место достаточно далеко от дороги, чтобы нас не увидели люди, – мы спрятались за холмом, поэтому могли лениво слушать, как скрипят телеги и вялые возгласы усталых путников замирают где-то вдали. Желтеющая трава шелестела, и шелест ее был какой-то жестковатый – это засыхающие стебли и листья ее терлись друг о друга. Летом, когда трава была еще зеленой, она шелестела гораздо мягче и нежнее, и жаркое солнце вместе с этим шелестом так расслабляло все тело, как не могла расслабить эта трава – трава осени, бодрящая и светлая. Пахло нагретой зеленью и свежестью близких осенний дождей.
Тигр спал на боку, я же – на спине, положив свою голову ему на живот. Зверь был теплый – теплей, чем подушка, – он был живой, и его живот мерно поднимался и опускался в такт его дыханию. Внезапный резкий лай собак разбудил нас, я поднял голову и прислушался. Неожиданно, лай стал приближаться к нам, я отчетливо услышал стук копыт скачущих лошадей, и мне это не понравилось. Тигр хотел вскочить, но я мысленно успокоил его, и он только повернулся на живот, однако кончик его хвоста все же возбужденно забился по траве; я же просто сел и, повернувшись лицом к источнику звуков, принялся ждать дальнейшего развития событий.