В последующие дни я только ел да спал; дни и ночи были почти неразличимы — я не знал точно, когда я сплю, а когда бодрствую. Все это время было насыщено тяжестью и томлением, чем-то черным и мерзким, тяжелым и липким — я постепенно восстанавливался от пережитого напряжения, но оно не хотело уходить от меня: я так измучился за время боя, что мой разум не хотел вспоминать о нем — мне казалось, что сражение произошло давным-давно, в прошлом веке, в прошлом тысячелетии и не со мной. Кошмары меня почти не мучили, однако я все равно чувствовал себя слишком заряженным энергией и не мог избавиться от этого неприятного ощущения и, соответственно, не мог полноценно отдохнуть. За время боя я почти потерял свое собственное "я", став щепкой, которая неосознанно сопротивляется сокрушительным ударам волн, и теперь пришло время восстанавливать почти забытое, пришло время искать свое "я", пришло время другими глазами смотреть на мир.
Я видел на экране, как те три корабля противника собрались в группу, а потом перестали делать какие-либо движения — там сейчас суетятся врачи, стараясь помочь лежащим пластом людям, а я нахожусь здесь один, неприкаянный, как бродячий пес.
Жизнь состоит из приобретений и потерь, так и идут они чередой все время, постоянно сменяя друг друга.
Наверное, это внутреннее свойство человеческого разума — постоянно приклеивать ярлыки к происходящим событиям: черное — белое, повезло — не повезло, хорошо — плохо. Они идут чередой друг за другом — всегда черное после белого, и белое после черного; или же — повезло — не повезло — повезло… — и так до самой смерти. Разные, несопоставимые события внешнего мира, отражаются в психике человека простыми понятиями плюса и минуса: ты заболел — это черное, но тебе неожиданно позвонил приятель — это белое, а после разговора с ним тебе стало еще хуже — это опять черное, а затем тебе дали лекарство — и тебе показалось, что оно помогает — это снова белое. По внутренним психическим ощущениям жизнь является полосатой у каждого человека — нет никого, у кого она была бы только черной или же только белой — и за это человек должен сказать спасибо своему разуму. Плохое следует за хорошим, а хорошее — за плохим, и в целом разум обычного человека в любой день может подвести итог — и если он правильно считал, то хорошего (белого) на этот день в его жизни было ровно столько же, сколько плохого (черного), но это только в психологическом плане! Однако беда человека заключается в том, что он обычно не замечает хорошее, считая его естественным, а замечает, в основном, плохое — и если радость проходит быстро, то что-то неприятное все саднит и саднит, не забываясь никак. Нельзя пропускать хорошее, ни в коем случае нельзя пропускать его — радость не вернешь, а потеряв ее, потеряешь и ощущение радости жизни. Зло само обратит твое внимание на себя, и сделает это часто против твоей воли, притом, что добро вряд ли будет навязываться тебе в гости с такой же агрессивностью, поэтому нужно самому обращать внимание на него, стремиться к ему, одновременно обращая внимание на темную сторону жизни не больше, чем она этого заслуживает.
Умей замечать радость, человек!
Так и я тоже: я победил, я остался жив — и это хорошо, но победа досталась такой дорогой ценой, что лучше бы я, наверное, умер и так не мучился, — а вот это плохо. Противоположности не противопоставляются друг другу, а являются единым целым, потому что так устроен мир, независимо от желания и воли людей. Это знание наполняет мою душу печалью, но она не мешает мне жить, а наоборот, помогает — я вспоминаю прошлое, живу в настоящем, смотрю в будущее и вижу там то же самое: законы мира едины для всех, кроме тех, кто сам устанавливает эти законы; я не могу установить законы для целого мира, для целой Вселенной, а потому должен и буду жить в тех рамках, которые есть.
Такие вот мысли приходили мне в голову, в течение того периода времени, когда я жил в рубке, хотя правильнее будет сказать не жил, а существовал в одиночестве. Да, именно так, я остался в рубке совершенно один, рядом со мной не было никого: ни живых товарищей, ни их мертвых тел. Где они теперь? — я не знаю…
Мне стало легче, неприятные ощущения покинули меня, и вот однажды я решил, что мне необходимо узнать, что же сейчас делается на моем корабле. Голова моя была уже не такой тяжелой, как раньше, — я уже почти выздоровел, хотя мысли в ней ворочались все еще довольно медленно и с трудом, но первое свое решение я все же принял правильно — мне было необходимо одеть скафандр. По-моему мнению, сейчас на корабле, после почти десяти дней, прошедших после окончания боя, должна сложиться достаточно рискованная, а может быть, уже и опасная эпидемиологическая обстановка. Я вызвал транспортного робота, приказал ему принести мне мой скафандр, и когда он принес его, я надел его на себя. Скафандр был сделан из яркой, серебристой, светоотражающей ткани; он был однотонный — и перчатки, и шлем и ботинки были одного цвета с брюками и курткой. Баллоны с кислородом я не взял, потому что выходить в нем в открытый космос не собирался: я надеялся дышать тем кислородом, который будет поступать через фильтры самого скафандра. Хорошо еще, что корабль разделен на герметичные переборки и, по крайней мере здесь, в рубке, с атмосферой все в порядке!
Я включил на полную мощность систему фильтрации воздуха корабля, настроив ее на борьбу с болезнетворными микроорганизмами. Мне пришлось подождать немного, и я ждал, сидя в скафандре и держа шлем в руках, а когда очистка атмосферы завершилась, я надел шлем, включил все системы жизнеобеспечения скафандра и вышел в коридор.
Я прошелся по кораблю — там были только трупы и сумасшедшие — хорошо еще, что при вентилировании воздух автоматически обеззараживается, правда, не так качественно, как я его только что очистил, но все же он становился чище, чем был, иначе сейчас на корабле была бы уже эпидемия, — но все равно — легкий привкус смерти ощутимо витал по пустынным коридорам! Разложившиеся трупы лежали везде — их не было только на антигравитационных креслах! На корабле, кроме меня, еще оставалось менее десятка живых людей, и все они к этому времени сошли с ума. В какой-то мере я завидовал им: они жили в своем мире, который был гораздо лучше той реальности, которая предстала передо мною, однако все они требовали врачебной помощи, ибо полуголодное существование в нездоровой атмосфере корабля наверняка сказалось на их здоровье.
Нужно было убрать трупы, и об этой неприятной работе я много рассказывать не буду: скажу только, что я вызвал транспортного робота и с его помощью убрал останки людей в холодильник. Там было несколько пустых камер, где раньше хранились консервы, которые мы к настоящему моменту уже съели, — туда-то я и поместил своих мертвых солдат. Потом мне пришлось сделать основательную дезинфекцию по всему кораблю: санитарный робот очищал комнату за комнатой, а я шел с ним и управлял его действиями, и когда мы закончили, тогда я пошел в свою комнату, снял скафандр и переоделся в обычную одежду.
Я остался один, я был один нормальный человек на всем корабле, я был ужасно одинок все эти дни потому, что те, кто делил со мной удачи и неудачи первых боев ушли от меня: кто мир иной, а кто в мир иллюзий, и я остался один-одинешенек, и не с кем мне было просто по-нормальному поговорить, разделив со мной мою радость и печаль, и не было рядом со мной никого, совсем никого…
Кто не был с тобой в печали, тот не будет с тобой и в радости.
Мне было столь же тяжело и плохо, как раньше, но теперь люди, оставшиеся в живых, требовали моей заботы. Я был единственным нормальным человеком среди всех оставшихся в живых, хотя сам, как мне кажется, иногда был бы не прочь сойти с ума. Первое время я с удивлением прислушивался к собственному голосу, такому непривычному после стольких дней одинокого напряженного сражения, но потом я освоился с ним. Я заставил всех одеться, но не в форму, а в их обычную гражданскую одежду. Мне удавалось легко ладить с этими людьми, возможно, потому, что в то время и я сам был не совсем нормален. Они понимали, что я главный и слушались меня, но очень своеобразно, — так, как это умеют делать одни душевнобольные. У всех них образовалась устойчивая зависимость от наркотиков, и я давал им их. Лечить от наркотической зависимости здесь, на корабле, я не мог потому, что не умел и боялся навредить своим неквалифицированным вмешательством, а врача, как я уже сказал раньше, у нас не было — он погиб.