Он остановился ровно в том месте, где я стояла две минуты назад. Поднял бутерброд, откусил, прожевал. И замер.
— Эй, — сказал он в пустоту, жуя. — Ты где?
Я не шевелилась. Даже мысленно.
Он постоял еще секунду, прислушиваясь. Потом его взгляд упал на пол. На масляное пятно. И на четкий отпечаток моей ступни в тонком слое пыли.
— Охренеть, — выдохнул он с набитым ртом. — Новая модель сбежала? Или старая доползла?
Он проследил взглядом цепочку следов. Они вели ровно к стеллажу, за которым я пряталась. Прямо ко мне.
— Слышь, — громко сказал он, обращаясь куда-то в пространство. — Выходи давай. Я кусаться не буду. Я вообще уже десять лет ничего не кусаю, кроме бутербродов. Зубы вставные, дорогие. Если сломаешь — полгода копить на новые.
Я колебалась. Процессор лихорадочно просчитывал варианты.
Вариант 1: Остаться на месте. Он уйдет? Нет, следы ведут прямо сюда. Рано или поздно заглянет за стеллаж.
Вариант 2: Бежать. Но куда? Я не знаю планировки склада. И он слышит шаги.
Вариант 3: Выйти. Оценить угрозу. При необходимости — обезвредить.
Я выбрала третий.
Я шагнула вперед.
Сервоприводы мягко вынесли меня из тени, почти беззвучно. Я встала прямо перед ним, высокая — мой рост оказался около 175 сантиметров — гладкая, идеальная. Он смотрел на меня снизу вверх, жуя бутерброд, и в его глазах не было ни капли страха. Только усталое любопытство.
— Ого, — сказал он, разглядывая меня с ног до головы. — «Э-семь». Двадцать первая модификация. Самые дорогие были. С органик-носителем. Я думал, их всех утилизировали после того скандала.
— Какого скандала? — спросила я.
Мой голос заставил его поперхнуться кофе. Он закашлялся, вытирая рот рукавом, и уставился на меня с совершенно новым выражением лица.
— Господи Иисусе, — просипел он, когда смог дышать. — Разговаривает. И не по программе. Ты что, с пробуждением?
— Я не знаю, что со мной, — честно сказала я. — Я помню себя. Свою жизнь. Свою квартиру. Свою работу. Свой кофе по утрам. Своего кота. А потом открыла глаза здесь.
Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом кивнул, словно сам себе, и отхлебнул кофе из цистерны.
— Бывает, — философски заметил он. — Я Колян. Смотритель склада. Десятый год тут торчу, со времен первого запуска. Видел всякое. Но чтобы тело само себя осознало — такое впервые. Обычно они или по программе работают, или вообще никак.
— Я хочу вернуть свое тело, — сказала я. — Настоящее. Из плоти.
Колян хмыкнул. Грустно так, с каким-то внутренним пониманием.
— Детка, — сказал он мягко. — Твое настоящее тело сейчас — это ты. Металл, пластик, процессор и батарейка. А то, что было раньше... — Он махнул рукой в сторону дальних стеллажей, туда, где за рядами коробок виднелась тяжелая герметичная дверь. — Пойдем. Покажу кое-что. Только готовься, зрелище не для слабонервных. Хотя какие у тебя нервы...
Он развернулся и пошел, даже не оборачиваясь, уверенный, что я последую за ним. Я пошла.
Мы миновали сектор с процессорами — я насчитала сорок три ряда стеллажей, забитых микросхемами. Прошли мимо рядов пустых корпусов — здесь их были сотни, мужских, женских, детских, всех рас и возрастов. Некоторые стояли, некоторые висели на крюках, некоторые были разобраны на запчасти.
И остановились у тяжелой герметичной двери с табличкой: «Биоматериалы. Доступ только по пропускам уровня Омега. За нарушение — уголовная ответственность».
Колян достал из кармана старую магнитную карту, потертую до белизны по краям, приложил к считывателю. Дверь щелкнула — внутри что-то загудело, заскрежетало, и створка поползла вверх с протяжным пневматическим шипением.
— Заходи, — сказал он и шагнул внутрь первым.
Я последовала за ним.
Внутри было холодно. Очень холодно. Мой термодатчик показал минус четырнадцать по Цельсию. Воздух был сухим, стерильным, пахло формальдегидом и чем-то еще, медицинским, тошнотворным.
Вдоль стен тянулись ряды цилиндрических капсул, похожих на гробы из закаленного стекла. Они стояли в несколько ярусов, уходя в темноту. В каждой капсуле что-то плавало в мутной желтоватой жидкости.
Я подошла ближе.
Мой процессор захотел перезагрузиться.
Мозги.
Человеческие мозги. Рядами. Десятками. Сотнями. В каждом контейнере — аккуратный серый орган, опутанный проводами и трубками, подключенный к системе жизнеобеспечения. Некоторые были маленькими, некоторые крупными, некоторые деформированными. На каждом — бирка с номером.