Белла
Мне нравилось. И пусть я казалась сама себе больной в этом странном любовном угаре, но мне нравилось смотреть в эти восхищенные глаза. Мне нравилось делать приятные сюрпризы его семье, помогать им даже в мелочах. Нравилось делиться планами на будущее с Эсме, разговаривать с Карлайлом о религии и медицине, подшучивать над Эмметтом, вести предвыборный конкурс на этом балу и подыгрывать Роуз, чтобы та получила корону на выпускном, болтать и веселиться с Элис, открывать что-то новое Джасперу, как вышло с тем утренником…
А еще было чертовски приятно удивлять Эдварда раз за разом. Я с удовольствием вспомнила, как он пораженно застыл, когда я подошла, чтобы поправить ему галстук и как бы вскользь царапнула ногтями белоснежную ткань рубашки. Прохладная гладкая ткань так и просила ласки. А я привыкла потворствовать своим желаниям. Я распрямляла невидимые складки, чувствуя, что дразню опаснейшего хищника на земле.
Как я уже говорила, диагноз ясен. И мне этот диагноз нравился. Потому что любовь куда приятнее ветрянки, ею можно заболеть повторно.
Сейчас рядом с нами медленно кружились нарядные пары, сверкали мягким светом гирлянды, благоухали цветы, запах которых с наступлением вечера лишь усилился…
— Я люблю тебя, Белла, — нежно прошептал этот мальчик с глазами мужчины.
Мое сердце сладко забилось. Сколько раз он говорил мне, что любит, слыша в ответ лишь мой пульс?
Его слова почти заглушилa музыка вальса и чуть хриплый голос Франсуа Фельдмана. И было что-то ужасно трогательное именно в этом признании. Он, кажется, даже не надеялся, что я услышу…
Наверное, поэтому промолчать в очередной раз я просто не смогла:
— А я люблю тебя, Эдвард Каллен.
Его руки на моем теле на мгновение дрогнули. Но с шага парень не сбился, все так же красиво кружа меня в танце.
По его ошеломленному лицу я поняла, что могу продолжить:
— Моя жизнь была четко расписана с самого детства. Планы на учебу, работу и семью не терпели ни малейших изменений годами. Я не мечтала о любви, тем более о такой ранней…
Смотреть в взволнованные глаза цвета золота почему-то стало невероятно сложно после этих слов, и я опустила взгляд на свои белые туфельки.
— Честно, еще полгода назад я даже не думала, что это чувство мне в полной мере доступно… А потом появился ты. — Сглотнув чуть вязкую слюну, я смогла продолжить:
— Не знаю, когда именно страх превратился в азартное соперничество, непонимание — в расположение, любопытство — в устойчивый интерес, и главное, когда дружба приняла оттенки нежности, ревности… Я сейчас даже не вспомню, когда я впервые заметила зудящую потребность видеть тебя, делиться с тобой мыслями, касаться, слышать твое одобрение, чувствовать твою поддержку и защиту… Слушать твой смех. Ты сделал невозможное своим вниманием и терпением… Я не знаю, что ждет нас впереди, но я хочу идти вперед именно с тобой.
Мы уже не танцевали. Застыли, глядя в глаза друг другу. В его взгляде я видела все ту же нежность, любовь, а еще в нем плескалось счастье. Бережно, будто я сделана из тончайшего фарфора, он взял мое лицо в свои ладони.
Я задержала дыхание, почувствовав почти невесомое прикосновение холода. Эдвард поцеловал меня. Сначала скулы, кончик носа, щеки, уголок губ… Мое сердце, кажется, делало кульбит от каждого нежного поцелуя, но внутри натягивались тонкие струны нетерпения.
Встав на цыпочки, обнимая своего ожившего Тутти за шею, я решила, что вполне могу позволить себе эту смелость… Белый бал… Белый танец… И такие притягательные бледные губы прекрасной ожившей статуи мальчика с горячим сердцем.