– Извини, – говорит он.
– За что? – резко спрашивает она.
– Это ведь моя вина.
– С чего бы?
– Меня вырвало на твои туфли.
– Тебя вырвало, потому что я на тебя упала, – отвечает она. – Если кто и должен извиняться, так это я.
– Нет, – протестует Натаниэль.
– Нет?
– Не извиняйся. Я рад, что ты на меня упала.
– Почему? – спрашивает она.
«Потому что нельзя упасть на того, кто не существует», – думает он. Может, он и одичал, но не совсем выпал из реальности и знает, что ненормально говорить такое. Поэтому ничего не отвечает.
Харун покупает медикаментов больше необходимого. Ему кажется, если он соберет правильную аптечку, то сможет задержать Фрейю настолько, чтобы придумать, как представить ее Джеймсу, который уже заблокировал его и не увидит сообщений. А если и увидит, то наверняка не поверит. Но как только Джеймс увидит Фрейю во плоти, то обязательно поймет: это знак, что они должны быть вместе.
Харун кладет в корзину флакон перекиси водорода, упаковку пластырей, бинт, какой-то тейп, неоспорин и ножницы. Из-за Фрейи он проходит мимо обычных лекарств и выбирает дорогие бренды. Все вместе выходит почти на тридцать долларов, и он платит из тех денег, что приберег на свою поездку. Так приятно совершить что-то достойное, даже если его намерения не совсем благородны. Но ему хочется думать, что он помог бы точно так же, если бы это была не Фрейя. Только, наверное, купил бы бинты подешевле.
Пока Фрейя сидит на цементном выступе, Натаниэль с помощью ножниц достает застрявшее в ступне стекло. Осторожно прочищает рану перекисью – должно щипать, но Фрейя даже не морщится.
«Бесстрашная», – думает он.
Натирает ступню мазью и медленно заматывает бинтом.
Он не спешит. Потому что методичен по природе своей, а еще ему невероятно нравится прикасаться к человеку, особенно к этому. Натаниэль уже так давно одинок. И пока он держит ногу Фрейи у себя на коленке, слегка пачкая джинсы ее кровью в дополнение к той, что осталась на его футболке, когда он вытирал ее лицо, внутри него что-то проклевывается. Он представляет себе птичку, такую крошечную и беспомощную. Вспоминает, как с карниза их дома упало гнездо, и они с папой пытались спасти птенцов, подкармливая их с пипетки. «Надежда – штучка с перьями», – процитировал его папа Эмили Дикинсон, но потом птицы погибли, и Натаниэль понял, что скорее это горе – штучка с перьями.
Он не хочет надеяться. Не может себе этого позволить. Но вот он, этот трепет в груди, и все из-за симпатичной девушки (красивой девушки) с красивыми глазами (грустными глазами), которая позволяет ему держать свою босую ногу, пока он обматывает рану, в которой сам же виноват.
Он не хочет надеяться. Но и отпустить не готов. Есть ли некая золотая середина, место, где он может позволить себе немного человеческой доброты, ни к кому не привязываясь? Привязаться ведь так легко. Три птенца, коробка из-под обуви и пипетка. Они похоронили их недалеко от того места, где развеяли прах Мэри. Его папа плакал.
Нога Фрейи обмотана и заклеена, но Натаниэль ее не отпускает. Еще несколько минут. Папа не будет против. Он проиграл битву, надежда победила, и отчаянное желание сбежать как ветром сдуло. Из-за ноги. Ноги, которую он не может отпустить. Ноги, которая удивительным образом остается лежать на его коленях.
Он смотрит на ногу этой бесстрашной девушки и задерживает дыхание, боясь, что если сдвинется хотя бы на сантиметр, то чары разрушатся и Фрейя точно уйдет.
Но чары простираются в обе стороны. Фрейя тоже не может пошевелиться. Точнее, не хочет. Натаниэль держит в руках ее грязную ногу, но как будто касается сердца. У нее словно есть сердце.
«Пожалуйста, не отпускай», – думает она.
Натаниэль не отпускает.
Харун дает о себе знать.
– Наверное, тебе нужно купить туфли, – предлагает он. Фрейе явно не нужна обувь. Но так можно выиграть время. – Тут недалеко есть магазин.
– Туфли! – восклицает Натаниэль. Какая блестящая идея. Ему хочется обнять Харуна. – Нужно купить тебе туфли.
– О, все нормально, – отнекивается Фрейя, убирая ногу.
– Нет, – настаивает Натаниэль, возвращая ее ногу к себе на колени. – Я должен возместить те, что испортил.
– Мне те даже не нравились, – заверяет она. – Ты сделал одолжение…
Ему плевать, нравились они ей или нет. Это ему нужно одолжение. Нужно время. Еще чуть-чуть. Он многого просит? Возможно. Но все равно просит.
– Я должен купить тебе туфли.
Нога Фрейи напрягается, и Натаниэль понимает, что показал ту сторону себя, которую обязан хранить в секрете. Дикую, безумную сторону, которую папа велел не показывать никому, кроме него («Не рассказывай маме»), потому что они не поймут. Натаниэль пытается вспомнить, каким был когда-то – спортивным, даже популярным. И притворяется им.