– Привет, Хантер, – обратился Хойт к парню, открывшему им дверь. – Проблем пока не было?
– Да вроде тихо все, – ответил тот.
Они перекинулись несколькими фразами насчет того, что от стукачей в последнее время просто стало не продохнуть, и поди сейчас отличи своего чувака от этих долбаных «контролеров», а поэтому приходится быть все время на стрёме. За время этого разговора ни Хойт, ни этот самый Хантер ни разу даже не взглянули на Шарлотту, словно вообще забыли о ее присутствии, хотя кавалер не забывал по-прежнему держать руку на талии девушки, не позволяя ей отдаляться от себя ни на дюйм.
Эта навязчивая, даже демонстративная «близость» все меньше нравилась Шарлотте. Когда Хойт повел ее в глубь помещения, задавая направление своей ладонью и не удосуживаясь что-либо пояснять, девушке невольно захотелось послать его подальше вместе с его липучими объятиями и прикосновениями. Но здесь, в этом подземелье, пропитанном пивом и сигаретным дымом, Шарлотта испытывала нечто вроде клаустрофобии, чувствовала себя совсем беззащитной и еще более чужой, чем там, наверху. А Хойт все-таки был в определенном смысле гарантом того, что она по праву находится в этом «избранном обществе», и заставлял остальных студентов, видевших Шарлотту впервые, относиться к ней с уважением. В общем, она позволила Хойту подвести себя к веселящейся компании. Как выяснилось, самым веселым местом здесь была подчеркнуто старомодная барная стойка из темного дерева с латунной окантовкой и латунной же, опоясывающей ее понизу подставкой для ног. Посетители этого импровизированного бара выглядели не просто веселыми, но прямо-таки счастливыми, оказавшись в таком месте, куда простым смертным путь заказан. Свои восторги «избранное общество» выражало вполне банально: хохоча, визжа и стараясь перекричать друг друга. Вот высоко над головами толпы взвилась бутылка, содержимое которой с расстояния вытянутой руки полилось прямо в глотку одного из весельчаков.
Заметив вновь прибывших, столпившиеся у бара студенты ограничились лишь короткими приветственными возгласами вроде «Хойт!» и «Как сам-то, Хойто?». Судя по всему, веселье в этой компании уже достигло той стадии, когда формулировать и внятно произносить сложные предложения становится тяжело, да и воспринимать их никто не способен. Люди просто радуются тому, что они молоды, пьяны и имеют возможность так клево оттянуться в обществе себе подобных – таких же молодых, пьяных и клево оттягивающихся друзей-приятелей. Чуть в стороне Шарлотта увидела лежащих на кушетке парня с девушкой, крепко обнявшихся и прижавшихся друг к другу. Никому из присутствующих не было до парочки никакого дела.
За стойкой в поте лица своего и подмышек своих трудились двое чернокожих барменов – мужчины средних лет в белых рубашках и черных бабочках под наглухо застегнутыми воротниками. Перед ними на стойке выстроилась целая шеренга разнокалиберных бутылок: виски, ром, вино, водка и множество других напитков, названия которых ничего не говорили Шарлотте. Задачу барменов упрощало то, что все напитки – и пиво, и водку, и большие, и маленькие порции – они разливали в одинаковые пластиковые стаканчики.
Продолжая крепко обнимать Шарлотту, Хойт поинтересовался:
– Что будешь?
– Ничего, спасибо. – Она с трудом выдавила из себя улыбку.
– Да ладно! Это уже нечестно. Танцевать со мной отказалась! А теперь что, еще и пить не желаешь?
«Как же громко он это проорал!» Все сидевшие у стойки и за ближайшим столиком обернулись на возглас.
Тихо, почти шепотом Шарлотта сказала:
– Я не пью.
– Что, даже пиво? – изумленно произнес (нет, протрубил) Хойт.