И вдруг он опять периферическим зрением углядел, что Шарлотта смотрит на него как-то странно…
…Мгновенно перестроившись, Эдам попытался сделать так, чтобы Шарлотту не слишком шокировала его плохо скрываемая ненависть ко всяким Кёртисам Джонсам и Джоджо Йоханссенам. Как всегда в неловкой ситуации, он постарался сменить тему и увлечь ею собеседников:
– Нет, конечно, что взять с такого парня, как Конджерс? Он и в Дьюпонт-то поступил с трехзначной суммой баллов за экзамены. Речь идет скорее всего меньше чем о семи сотнях…
– Да ну, не может быть, – отмахнулся Грег. – Ну кто пойдет на такое? Это же явное нарушение всех законов и правил.
– Спорим? – оживился Эдам. – Какой в этом году был средний проходной балл в Дьюпонт? Тысяча четыреста девяносто? Так вот, пятьсот – это первоначальная скидка для любого кандидата в баскетбольную или футбольную команду…
– Ну хорошо, но до семисот тут все равно еще далеко… – перебил его Грег.
Эдам сделал вид, что просто не расслышал последнего возражения Грега, и продолжал гнуть свое:
– Я уже говорил, что ключевым моментом в определении крутизны является уверенность или по крайней мере умение продемонстрировать такую уверенность. Вот в чем суть и рецепт крутизны, и если хотите, попробуйте доказать, что я не прав.
– Уверенность в чем? – спросил Рэнди.
– Да во всем, – сказал Эдам. – Уверенность в своем вкусе, в своем статусе, во внешности, в суждениях, умение уверенно вести себя со всеми – со студентами, которые пытаются наезжать, с профессорами, которые подавляют своим авторитетом и делают лишние замечания…
– Хрен там, где это ты видел в Дьюпонте профессоров, которые бы давили на студентов или наезжали на них? – не унимался Рэнди. – Большинство из них вообще полные пофигисты. Я думаю, им даже и не мешало бы кое на кого наехать. А они что делают? Советуют младшему преподу поставить низкую оценку какому-нибудь парню вроде того ублюдка, который не знает, что такое «сумма», а сами прячутся по своим норам и ждут, чем дело кончится.
Камилла вздохнула, словно собираясь вновь разразиться потоком обвинений и ругани. Возможно, ее завело слово «ублюдок», отнесенное опять к парню с черным цветом кожи. Впрочем, она так ничего и не сказала.
– Слушайте, а ни у кого из вас не читала психологию мисс Гомдин?… – начал вдруг Рэнди.
Но в планы Эдама никак не входило менять тему разговора на такую чушь, как обсуждение некоторой эксцентричности отдельных дьюпонтских преподавателей, поэтому он подошел к Рэнди с грозным видом, словно хотел заткнуть ему пасть раз и навсегда, и рявкнул:
– ДРУГАЯ СТОРОНА УВЕРЕННОСТИ В СЕБЕ, – Рэнди даже отшатнулся, – ЭТО БЕЗРАЗЛИЧИЕ К ТОМУ, НРАВИШЬСЯ ТЫ ЛЮДЯМ ИЛИ НЕТ. – Рэнди явно был раздавлен, и Эдам мог говорить дальше нормальным голосом. – По крайней мере нужно дать всем понять, что тебе наплевать, как другие люди к тебе относятся. Крутой парень не станет стараться кому-то понравиться, с кем-то быть любезным или на кого-то произвести впечатление, – разве что за исключением еще более крутых, чем он, спортсменов и так далее. Кроме того, крутизна требует безразличного отношения ко всему, что выходит за рамки спорта, секса и прочих способов получения кайфа Конечно, даже крутой может себе позволить некоторую слабость: чем-нибудь интересоваться, ну например… не знаю… Диккенсом… хотя если честно, я не представляю, как кто-нибудь вообще может балдеть от Диккенса…
Рэнди с улыбкой поднял два пальца правой руки и с «благословляющим» жестом сказал Эдаму:
– Мир тебе.
Однако Эдам настолько увлекся, что даже этот прикол воспринял как одобрение собственной теории и продолжал свой странный запутанный монолог, который как будто начинал жить самостоятельной жизнью, уже не зависящей от него:
– Я имел в виду, что Диккенс, конечно, замечательный писатель, и про него можно много чего сказать, но как можно от него балдеть…
– Что же, ты считаешь, что «Большие надежды» или «Домби и сын» не могут привести человека в восторг? – спросил Грег.