Шарлотта на короткий миг ткнулась губами в губы Эдама, а затем, чтобы избежать этих странных поцелуев, чуть повернула голову и прикоснулась щекой к его щеке. Он начал было снова дергаться нижней частью тела, но девушка быстро выскользнула из его объятий, всем своим видом давая понять, что ей невыносимо тяжело расставаться с ним. Ее улыбка словно возвещала: ей так хотелось бы остаться, но учеба… сам понимаешь, учеба, поэтому приходится себя сдерживать.
– Эдам, я пойду. Извини, но мне действительно пора. – Еще не договорив, Шарлотта уже развернулась и пошла по направлению к общежитию. Главное – не дать ему опомниться, чтобы он не полез опять с поцелуями.
– Шарлотта.
По тому, каким голосом и с какой интонацией он произнес ее имя, она поняла, что лучше остановиться. Она оглянулась и увидела, как Эдам беззвучно, одними губами произносит заветную, безошибочно угадываемую даже в ночном полумраке фразу: «Я люблю тебя». Явно перестраховываясь, он изобразил эти слова при помощи излишне акцентированной артикуляции. Его губы, подбородок и язык двигались настолько энергично и размашисто, что Шарлотте показалось: она разглядела не только зубы Эдама, но и всю его ротовую полость и даже глотку. Замолчав, он помахал ей рукой и печально, но в то же время светло улыбнулся. Очки он уже вновь успел водрузить себе на нос. Близорукость, машинально отметила Шарлотта, очки для дали.
Она помахала Эдаму в ответ, а потом с точно такой же печальной и светлой улыбкой поспешила к увитой плющом арке.
Впервые за все время учебы в Дьюпонте этот двор показался ей таким уютным, комфортным и в то же время таким восхитительным, роскошным – просто раем на земле. Даже подсвечен он был, как показалось Шарлотте, не так, как всегда Игра света и тени именно сегодня превратила его в настоящий древний замок. По-особенному, не так как обычно, выглядели даже кирпичные и облицованные камнем стены корпусов.
Никогда в жизни Шарлотта еще не испытывала такого блаженного смятения. Ей было легко и хорошо, и в то же время она не знала, что делать. Общение с мутантами подсказало ей, как, оказывается, можно жить… возвышенно… как, оказывается, можно испытывать ненасытную жажду знаний, как можно все время находиться в поиске, как можно, даже отдыхая, продолжать исследовать мир, постигать его структуру, механизмы взаимодействия его частей, его психологию и физиологию… Какой прекрасный вечер они ей подарили! Ей так хотелось влюбиться в Эдама. В конце концов, из всех мутантов он ведь самый симпатичный. Нет, Эдгар, конечно, в принципе тоже ничего, но слишком уж толстый, вся красота жиром заплыла, и чересчур серьезно он ведет себя для парня с такой детской внешностью. Шарлотта даже улыбнулась, вспомнив, как солидно он пытался выглядеть – аристократически откидываясь на спинку шикарного «слоновьего» кресла. Да ведь он… точно, осенило Шарлотту, он старается вести себя, как те самые презираемые им крутые. Эдгар – просто копия Хойта, раскидывающегося в персональном кожаном кресле в сейнтреевской библиотеке без книг. Оба они при этом тщательно изображают на лице полное безразличие к окружающим и ко всему происходящему. Безразличие – это самое точное слово, которое характеризует Хойта, и тем не менее на самом деле далеко не все ему безразлично, и если он признавал что-либо или кого-либо важным, то действовал решительно и был готов на все, до чего ему было дело. Вспомнить хотя бы, как он полез в драку с парнем чуть ли вдвое крупнее него по росту… и все ради нее.
Шарлотта чувствовала себя смущенной – но это не мешало ей летать как на крыльях.
Глава двадцать первая
Что с того?
Следующее утро выдалось мрачным, сырым и промозглым. Резко похолодало, и к тому же подул сильный ветер. Ветер пронизывал человека насквозь, особенно если этот человек шел через Главный двор не в самой длинной юбке. Что поделать, если твои единственные джинсы постираны и сохнут, а у тебя нет ни лосин, ни длинных шерстяных полосатых носков, какие носят школьницы, ни даже теплых колготок. В общем, оставалось только терпеть холодный ветер, продувавший, задувавший и выдувавший все тепло, которое теоретически могла бы обеспечить юбка, но та была самостоятельно укорочена и от нее, прямо скажем, мало что осталось. Шарлотта подшила юбку на руках и сделала это довольно топорно. Дело в том, что мама никогда не настаивала на том, чтобы ее гениальная дочь, жизнь которой явно предстояло провести не в таком медвежьем углу, как округ Аллегани, слишком уж усердствовала в освоении таких высоко ценимых среди домохозяек навыков, как шитье и штопка. Но в конечном счете главным было не качество швейной работы, а возможность продемонстрировать всем свои стройные спортивные ноги. Шарлотта давно уже воспринимала это не как проявление тщеславия, а как жизненную необходимость.