– Ну и что, главное, что так оно и было! Тебе ни врать, ни придумывать ничего не придется. Ну что, поможешь? Вступишься за меня перед юридическим отделом?
Шарлотта не знала, что и сказать. Джоджо… расследование… свидетельские показания?… допрос?… Что-то ей подсказывало, что лучше по доброй воле в эту кашу не ввязываться. Но при этом, прекрасно зная себя, она поняла, что будет чувствовать себя виноватой, если отмахнется от человека, обратившегося к ней за помощью.
– Хорошо, – коротко сказала девушка. По голосу было понятно, как нелегко далось ей это согласие.
Джоджо перегнулся через стол и сжал ладони Шарлотты в своих огромных лапах. Нет, больно ей, конечно, не было, но ощущение возникло такое, будто из ее рук пытаются слепить снежок. Казалось, сожми Джоджо ладони чуть сильнее – и он легко бы переломал ей все пальцы, сам того не заметив.
– Отлично! Спасибо! Договорились! С меня типа причитается! Хорошая девочка! Сечешь фишку!
Улыбку, появившуюся на его лице, едва ли можно было назвать улыбкой счастья и облегчения от того, что одной проблемой стало меньше. Скорее это была улыбка от сознания победы, как будто человеку удалось втянуть кого-то еще в заведомо рискованное дело. Шарлотте стало не по себе, а больше всего ей не понравилась «хорошая девочка, секущая фишку». В устах Джоджо эти слова прозвучали как-то покровительственно. Интересно, он что, решил, что теперь Шарлотта от него никуда не денется?
Но с другой стороны… судя по тому, как смотрели на нее посетители кафетерия… На их лицах было написано: «Джоджо явно заинтересован в этой девчонке. И ведь такая малолетка! Да откуда она взялась?»
– Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень красивая? И не такая, как все? Честное слово, ты совсем не похожа на всех остальных девчонок в кампусе.
Наступил вечер понедельника. Хойт и еще человек восемь-девять сент-реевских «братьев» приземлились на кожаные кресла и диваны в клубной библиотеке, собираясь спокойно скоротать вечерок: без лишних напрягов и по возможности не парясь. Главное – уютное тихое местечко и приятная компания. Естественно, включили телевизор с громадным плазменным экраном, и естественно, никому и в голову не пришло переключаться со «Спорт-Центра» на другой канал. Вот промелькнули какие-то яркие картинки с соблазнительными женскими формами – неотъемлемая часть любого рекламного ролика… и на экране появились четверо сутулых, если не сказать – скрюченных спортивных комментаторов – все средних лет, белые и какие-то… убогие. Сидя в дурацких ярко-красных фибергласовых вращающихся креслах с низкими спинками, они вели умную беседу на животрепещущую тему: почему баскетбол почти полностью превратился в вотчину чернокожих игроков!
– Обратите внимание вот на что, – сказал известный колумнист Мори Филдтри, чьи щеки, как два мешка, свисали ниже подбородка, благодаря чему слово «спортивный» с трудом ассоциировалось с его обликом. – Расовая, этническая принадлежность, генетические особенности – все это, конечно, справедливо. И тем не менее – не является ли это симптомом социальных проблем? Хочу напомнить, что в нашей истории уже бывали периоды, когда те или иные национальные меньшинства использовали спорт в качестве едва ли не основного способа вырваться из гетто. Примеров сколько угодно. Взять хотя бы бокс. Сто лет назад на ринге господствовали ирландцы: Джон Л. Салливан, Джентльмен Джим Корбетт, Джек Демпси, Джин Танни. Затем настала эпоха итальянцев: двое Рокки – Марчиано и Грациано, Джейк Ла Мотта и так далее. Что касается футбола, то несколько десятилетий самыми известными игроками были немцы – Сэмми Баух и другие. И вот теперь мы переходим к баскетболу. Вспомните, кто в основном выходил на площадку в тридцатые и сороковые годы? Кто доминировал в профессиональном баскетболе задолго до афроамериканцев? Это были спортсмены еврейского происхождения. Да, да! Еврейские игроки из нью-йоркских еврейских гетто! Среди них…
– Нет, вы слышали? Обратили внимание? – сказал Джулиан. Его голос раздался из глубин образованного диванными подушками кожаного каньона, в который он глубоко погрузился. Прозвучавший вопрос был обращен ко всем присутствовавшим, но в первую очередь к Хойту, который восседал в лучшем кресле, по молчаливому уговору отведенном ему, самому героическому бойцу в Сент-Рее.
К славе, доставшейся ему после знаменитой «Ночи трахающихся черепов», добавились почет и уважение, завоеванные в драматическом поединке с самым большим игроком самой сильной в Америке команды по лакроссу.