Попутчики Шарлотты не забывали время от времени попрактиковаться и в самом обыкновенном хренопиджине. Так, например, именно на этом общедоступном диалекте они обсудили целесообразность продолжения вечеринки с алкоголем после четырех часов утра в клубе «Деки» (братства Дельта-Каппа-Ипсилон). В результате таковая целесообразность была единогласно признана нулевой: слишком уж велик был риск наутро проснуться с дикого бодуна. Хойт наслаждался этим пиршеством интеллекта ничуть не меньше, чем все остальные. Нет, ему, конечно, приходилось смотреть вперед – на дорогу, но Шарлотта видела, что мозги его практически развернуты на сто восемьдесят градусов, и мыслями он там – на задних сиденьях, вместе с друзьями. Впрочем, время от времени Хойт оказывал знаки внимания и Шарлотте: поворачивался в ее сторону, сжимал ее левую руку, улыбался и смотрел ей в глаза так проникновенно, словно между ними… есть что-то такое… очень глубокое. На каждое проявление чувств к Шарлотте у него уходило секунд по десять. Она пыталась убедить себя в том, что таким образом Хойт пытается ей сказать, будто несмотря на все веселье, присутствие старых друзей и столь приятное общение с ними, он все время думает о ней. Иногда он склонялся к ее уху, чтобы пропеть строчку-другую из очередной исполняемой их веселым хором песни, слов которой Шарлотта, естественно, не знала. Несколько раз Хойт приобнимал ее и наклонялся так близко, что их головы соприкасались, а пару раз даже рискнул при всех положить ей руку на бедро. В другой ситуации Хойт, несомненно, убрала бы руку или отодвинулась сама, но учитывая, что на них смотрели Вэнс, Джулиан и обе «доярки», она решила, что не в ее интересах будет отказываться от едва ли не единственного доказательства того, что она вообще имеет хоть какое-то отношение к этой поездке, пусть и в виде приложения к их бесценному другу. Пожалуй, это даже искупало ее «вину» за то, что Шарлотта надерзила ее высочеству Крисси и осмелилась протараторить свою скороговорку о Спарте. (Воспоминание об этой оплошности все еще висело в воздухе.) По всему выходило, что Хойт таким образом брал на себя роль посредника и в некотором роде смотрителя зоопарка. Он уделял Шарлотте ровно столько внимания, сколько требуется какой-нибудь капризной и кусачей зверушке, чтобы худо-бедно покормить ее и успокоить – пока все сидят в машине и деваться до Вашингтона все равно некуда.
Шарлотта попыталась покопаться в памяти и придумать какую-нибудь тему для разговора, который она смогла бы поддержать: лучше бы и не пыталась. Продолжая разговор о директорах колледжей, их женах и прочих высокопоставленных чиновниках университета, Вэнс вспомнил президента ассоциации «Деки», именуемой в народе «Доской». С точки зрения Вэнса говорить с этим человеком можно было только при наличии поблизости «детектора дерьма». Вот тут-то и подала голос Шарлотта:
– На самом деле такая штуковина уже существует, этот прибор используют в нейрофизиологии. Нужно прикрепить… точно не знаю, примерно дюжину электродов к голове человека, а потом задавать вопросы. На большой монитор проецируется изображение его мозга, и различные участки начинают светиться не так, как остальные, если человек говорит неправду. От обычного детектора лжи этот прибор отличается тем, что реагирует не на эмоциональное и нервное состояние, а непосредственно на изменения, происходящие в мозгу, то есть физически фиксирует ту мысль, которую сам человек не формулирует для себя как ложь. Этот прибор называется импульсный электротемический зонд-регистратор генетически определенных…
К этому моменту Шарлотта уже увидела унылое, демонстративно скучающее выражение на лицах всех своих слушателей. Ее голос дрогнул, и она сбивчиво договорила:
– Я понимаю, это название очень длинное, но оно сокращается… – Тут девушка попыталась улыбнуться, чтобы дать понять, что и сама видит неуклюжесть своей попытки влезть в разговор, достойной самого настоящего «ботаника».
Вэнс отреагировал на предложение поговорить о нейрофизиологии исчерпывающе кратко:
– М-м-м-да. – Затем, обернувшись к Джулиану, он снова обратился к предыдущей теме: – Ну вот, подхожу я, значит, вчера к этому пирожку с дерьмом и спрашиваю…
В очередной раз Шарлотта была унижена и растоптана.
Шоссе сделало широкую петлю, машина, следуя по асфальтовому полотну, взлетела на высокую эстакаду, и… вот он – Потомак… а на противоположном берегу – Вашингтон… Столица! В голове замелькали такие недавние и в то же время словно всплывшие из другой жизни воспоминания: вот она, Шарлотта Симмонс из округа Аллегани, штат Северная Каролина, едет в Вашингтон на вручение президентских стипендий – ее пригласили в числе ста лучших выпускников средних школ того года, отобранных по всей стране. Ей предстоит быть награжденной, встретиться с президентом, подтвердить то, что она, Шарлотта Симмонс, знает уже давно: ей, выросшей в долине за далекими горами, предстоит вершить великие дела. Столица США! Шарлотта тогда упросила мисс Пеннингтон провезти ее вокруг Мемориала Линкольна не то четыре, не то пять раз – так хотелось ей получше рассмотреть статую Линкольна, созданную Дэниэлом Честером Френчем, которая просто потрясла девушку, когда она смотрела снизу вверх на гигантскую фигуру в кресле. Никакие фильмы, никакие фотографии не смогли в полной мере подготовить ее к этой встрече. Как же сильно билось у нее тогда сердце. Какие возвышенные мысли метались в голове. И вот теперь Шарлотта въезжает в этот великий город в бледно-серых сумерках, в машине, за рулем которой сидит парень по имени Хойт Торп, а в салоне – четверо саркастически настроенных, бесконечно ржущих и сквернословящих, абсолютно чужих ей людей, которым не просто нет до нее никакого дела, – и это бы еще полбеды, – но которых явно раздражает и даже бесит само ее присутствие. Как и тогда, в прошлый раз, сердце Шарлотты сжимается, дыхание перехватывает, но причиной тому не возвышенные чувства, а беспокойство, тревога и даже страх.