Сектор двора, выделенный для Сент-Рея, был отделен своего рода живой изгородью. Те самые показавшиеся Шарлотте поначалу смешными керамические кадки позволяли переставлять деревья с места на место, меняя тем самым планировку зимнего сада Вход в сектор для студентов был обозначен выкрашенными белой краской стойками высотой футов в пятнадцать, воткнутыми в землю у корней крайних от прохода кустов. На одной из этих стоек, как на флагштоке, висел сиренево-золотой флаг университета со знаменитым гербом: стилизованным изображением стоящей на задних лапах пумы. Пума, впрочем, почти потерялась в складках ткани, потому что в закрытом помещении атриума не было ни ветра, ни достаточной силы сквозняков, которые могли бы расправить безжизненно повисший вдоль древка флаг. Но торжественность момента от этого ничуть не пострадала. На ветру или в штиль – флаг Дьюпонта узнавался безошибочно! На другую стойку был водружен флаг студенческого братства святого Раймонда он представлял собой густо-фиолетовое поле с мелкими звездочками цвета кукурузных зерен и большим пурпурно-алым крестом Раймонда Каждому вступающему в братство Сент-Рей объясняли значение всех цветов на флаге (правда, если говорить честно, больше недели это у них в памяти не задерживалось): алый символизировал кровь Христа и святого мученика Раймонда. Пурпурный обозначал особое место, которое занял святой Раймонд в царстве Иисуса – Царя нашего небесного. Петля, пересекавшая все четыре луча креста, была символом железного кольца, продетого сквозь губы святого, чтобы навек оборвать его проповеди, благодаря которым в христианство стали обращаться даже римские солдаты и стражники, под охраной которых он находился в темнице. Сейчас флаг братства висел на мачте так же безжизненно, как и знамя университета, но даже нерасправленный, он не мог не привлекать внимания: слишком уж ярким и необычным было сочетание лилового, алого и пурпурного.
Эти два полотнища, висевшие на чуть заметно склоненных друг к другу флагштоках, образовывали своего рода арку – пусть и не триумфальную, но все же достаточно эффектную и настраивающую на торжественный лад, сооруженную специально, чтобы польстить самолюбию элиты дьюпонтских молодых людей и их блистательных спутниц. Едва Хойт с Шарлоттой, по-прежнему держась за руки, миновали этот заветный рубеж, как сотня… да нет, казалось, целая тысяча пар глаз обернулась к ним. Большая часть гостей уже собралась в зале, и, судя по их виду, почти все они так же основательно «размялись» во время подготовки к приему. Привычный гул множества голосов собравшихся на светское мероприятие людей уже то и дело прерывался чьим-нибудь истерическим хохотом и громогласными вскриками. Где-то в глубине, едва ли не в самой «чаще леса», раздался дикий рев, который, по всей видимости, должен был подчеркнуть силу и мужественность обладателя столь выдающегося голосового аппарата:
– Ты к кому яйца подкатываешь? Ни хрена тебе сегодня не обломится! Завяжи свой хрен в узел, чтобы даже встать, на хрен, не пытался!
Пребывавшая на вершине блаженства Шарлотта даже почти не заметила, что сливки студенческого общества продолжают изъясняться на «хренопиджине». Все ее внимание было поглощено тем, как смотрят гости на нее – Шарлотту Симмонс – и ее спутника, крутейшего красавца Хойта Торпа Среди тех, кто разглядывал ее, она заметила и Харрисона из команды по лакроссу, и Бу, и Хеди, и – да, вот они! – Вэнса с Крисси. Крисси, одетая в черное платье с очень глубоким декольте, явно была ошарашена и не могла отвести глаз от Шарлотты Симмонс – от ее ног, ставших еще более стройными и длинными, когда их водрузили на четырехдюймовые шпильки, от ее талии, такой тонкой, что верхняя часть торса расходилась в форме буквы V: это придавало дополнительный объем ее бюсту, делая ложбинку между грудей гораздо более впечатляющей, чем она была на самом деле.
К ним подошел Харрисон, стреляя глазами, горящими не то от восторга, не то от выпитого. Шрамы, оставшиеся после той самой драки, вовсе не портили его, а, напротив, делали лицо более мужественным и даже взрослым. Вообще он выглядел отлично: смокинг, хоть и взятый напрокат, сидел на нем как влитой. В какой-то мере подкачала разве что «бабочка», тоже наверняка взятая напрокат и явно маловатая для его длинной и мощной шеи. Он расставил руки и заорал дурным голосом: