Глория предусмотрительно забралась под одеяло с головой. Поглядев на возвышенность на кровати, Николь процедила сквозь зубы:
– Ну и шлюха же ты, Глория…
Затем, не обращая внимания на шум воды в душе, она распахнула дверь в ванную.
– Ну что там за херня? – послышался из-за занавески голос Хойта. – А, Николь, это ты! Привет, детка! Помыться решила? Давай, прыгай сюда! Хочешь, спинку потру?
– Пошел ты на хрен, Хойт! Кулак намыль и засунь его себе в задницу.
Выйдя из ванной с косметичкой в руках, Николь бросила уничижительный взгляд на Глорию, которая к тому времени убедилась, что прятаться нет смысла: теперь ее глаза, лоб и спутанные темные волосы торчали из-под одеяла.
– Ну пока, мисс Всеобщая Подстилка! – сказала Николь.
С этими словами она ринулась к выходу, однако на миг все же задержалась, чтобы попрощаться с Джулианом, так и стоявшим возле двери с видом побитой собаки. Холодным, даже ледяным голосом она отчеканила:
– Знаешь, Джу, я даже не думала, что ты окажешься таким тупым, жалким, убогим мудаком.
На обратном пути особого веселья в машине не наблюдалось. Заднее сиденье «шевроле» было отдано в единоличное пользование Глории, которая растянулась там и проспала всю дорогу. Вэнс, Крисси и Шарлотта упаковались на втором ряду – Шарлотте досталось место у окна, Крисси посередине, а Вэнс сидел позади Джулиана, который занял переднее пассажирское сиденье. Хойт был за рулем.
Хойт и Джулиан болтали, смеялись, и Шарлотта поневоле узнала много нового о том, как сильно они вчера нажрались, как здорово было после вечеринки у Харрисона, а также о том, что давно им уже не было так хреново с утра, и по глазам как будто кирпичом жахнули. Шарлотта сидела прямо за Хойтом, и ему не стоило бы большого труда ввести ее в курс разговора: например, объяснить, какой человек известен под какой кличкой, или спросить, не нужно ли ей остановиться на ближайшей заправке, чтобы попить или зайти в туалет, или напомнить ей слова песен, которые они с Джулианом время от времени пытались исполнить нестройным дуэтом. Но ничего подобного он не сделал.
Когда они проезжали Мэриленд, Шарлотта, которую впервые в жизни мучила такая напасть, как похмелье, судорожно закашлялась, и Хойт спросил:
– Ты как – в порядке?
Шарлотта промычала в ответ что-то вроде «м-м-м-м» – просто чтобы не оставлять вопрос без ответа, и больше не сказала ничего. А Хойт и не настаивал. Спустя пару часов, остановив машину перед входом в Малый двор кампуса, он повторил тот же вопрос:
– Ты в порядке?
Шарлотта даже не взглянула на него. Она просто вышла из машины со своей парусиновой сумкой. А Хойт не стал переспрашивать.
Глава двадцать шестая
«Как все прошло?»
Вот дура-то: ну зачем, зачем, спрашивается, надо было оборачиваться? Неужели и так непонятно, что ничего не будет? Подходя к увитому плющом туннелю, ведущему в Малый двор, Шарлотта все-таки не выдержала и оглянулась на «субурбан». Она, конечно, знала, что все будет не так, как должно быть, и все-таки… все-таки надеялась: вот сейчас она обернется и увидит, что он стоит возле открытой водительской дверцы и смотрит на нее поверх крыши машины, и машет рукой, и кричит: «Эй! Шарли! Эй, ты что? Брось, иди сюда!» Увы, вместо Хойта она увидела Глорию. Та оторвала голову от сиденья, на котором беззвучно и неподвижно продрыхла всю дорогу, и теперь смотрела на Шарлотту в окно. Да, смотрела прямо на нее. Она уткнулась в стекло носом и разве что не расплющила его, как делают маленькие дети. Всклокоченные волосы торчали во все стороны вокруг ее лица наподобие черного нимба. Глаза, обведенные неровными кругами размазавшейся туши, казались черными кратерами. Она не улыбнулась, не махнула рукой на прощанье, никаким иным образом не выразила своих эмоций. В ее взгляде не было ни презрения, ни каких-либо других чувств. Нет, Глория словно… словно изучала эту малолетку Шарлотту Симмонс, вцепившуюся в свою парусиновую сумку… изучала как редкого представителя… неизвестно какой породы. «Субурбан» тронулся с места, и в этот момент Шарлотта увидела, как Глория повернула голову к переднему сиденью. Она улыбалась и что-то говорила… о чем?… Машина уехала… Но ведь Шарлотта знала, о чем и о ком они говорят, разве нет?