– Ну, как провела уикенд?
И опять Шарлотта не в состоянии ответить просто небрежным жестом, отмахнуться, а к тому же это подспудное, не имеющее объективных оснований чувство вины, которое убеждает автономно работающую нервную систему, что чернокожим девчонкам надо вежливо отвечать… и она, собрав все силы, заявляет настолько бодро, как только может:
– Хорошо!
Это «хорошо» вырвалось как высокий, неистовый бросок мяча, и Шарлотта молила Бога: пусть тролли подумают, будто она так нагулялась, что ей сейчас просто ни до чего – лишь бы отдохнуть после бурного веселья. Но обмануть девчонок не так-то легко. А вдруг они угадают правду и поймут, что эта последняя капля наигранной бодрости – только первая капля уже готовых пролиться потоков слез? Словно в подтверждение этих мыслей – сзади, как ножом в спину, голос Мэдди:
– Что с тобой? Что-то случилось?
Только бы добраться до двери. Открыть, нырнуть внутрь, закрыть дверь, оглядеться… слава тебе, Господи!.. Беверли не видно… а теперь рухнуть на кровать и накрыть голову подушкой… чтобы хоть немного приглушить звуки… и наконец плакать плакать плакать плакать плакать плакать в мучительных мучительных мучительных мучительных мучительных мучительных судорожных всхлипах и приступах кашля плакать плакать плакать плакать плакать, срываясь временами на стон и закрывая голову набитой полиэстером подушкой. Вообще-то Шарлотта была вполне довольна своей подушкой, но сейчас жалела, что та недостаточно большая – недостаточно, чтобы накрыться ею целиком и заглушить не только рыдания, но и стереть саму память о ее существовании в Дьюпонтском университете, где ее теперь ничто не держит, где для нее ничего не осталось. Как теперь она сможет смотреть в глаза всем девчонкам, перед которыми так гордилась своей чистотой и невинностью? Она ведь так презирала царившую в Дьюпонте легкость нравов, так кичилась своим умением управлять парнями, которые у нее, мол, все по струнке ходят, а в особенности один парень – тот самый знаменитый Хойт Торп. Что же она наделала? Как же она позволила ему… да нет, как она самой себе позволила так поступить? Шарлотта чувствовала себя оскверненной, поруганной, грязной – чем-то вроде гостиничного полотенца: взял, попользовался и швырнул на пол вместе с другими тряпками. Толку-то, что теперь она лежит не на полу гостиничной ванной, а на кровати у себя в общежитии: какая разница? Ведь она все равно пытается спрятаться под подушкой от самой себя, от всего мира и даже от окружающих вещей. Шарлотта не могла смотреть на свои джинсы «Дизель», обошедшиеся ей в четвертую часть всей суммы, выделенной на целый семестр, на свою красную футболку, которую считала такой крутой, а теперь эта футболка казалась ей просто безвкусной тряпкой, к тому же купленной в детском отделе… И это ведь еще не все. Это ведь футболка Беттины, а платье и туфли на высоких каблуках, лежащие в дурацкой парусиновой сумке, принадлежат Мими… и все эти вещи она должна будет вернуть – самое позднее завтра Шарлотту бросало в дрожь при одной мысли, как ей придется смотреть в лицо девчонкам и врать им о том, как она провела выходные. Они захотят услышать подробный, прямо-таки поминутный отчет о приеме – и увильнуть от этого Шарлотте просто не позволят. Может быть, Беверли она и сумеет соврать, но по ее нервному поведению та ведь все равно догадается, что Шарлотта врет.
Хойт… вот. Это «вот» вырвалось у нее почти вслух, прозвучав не то как восклицание, не то как резкий судорожный выдох. Интересно, что он сейчас делает? А впрочем, ничего интересного: это ясно как дважды два Наверняка сейчас, именно в этот момент, Хойт вместе с Джулианом, Вэнсом и другими членами «охрененно крутого студенческого братства Дьюпонта» коротает остаток дня где-нибудь в так называемой библиотеке, борясь с похмельем, слушая Дэйва Мэтьюза или «О. A. R.», лениво болтая и расслабляясь, расслабляясь, расслабляясь, пока она лежит тут с подушкой на голове, пока злобные тролли шепчутся и пересмеиваются рядом за стеной. О… да пошли они! Пусть себе шепчутся и шушукаются, сколько влезет. Главное – постараться устоять перед их напором, не поддаться на их сочувствие и участие. Продолжать строить из себя девчонку слишком крутую, чтобы даже говорить с ними. Кто их знает – может, они на это и купятся. Надо только самой не расслабляться и не поддаваться минутным порывам. Незачем им знать даже малую толику из того, что произошло с нею за последние сутки – за последние двадцать четыре часа крушения иллюзий, унижения, грязи и мерзости. Каждый раз, стоило только Шарлотте закрыть глаза как она мгновенно проваливалась в тяжелый болезненный сон… в котором опять лежала на кровати, там, в гостинице… а все остальные играли в идиотские пьяные игры, болтали о ней, болтали о ее теле… о том, какая она старомодная неуклюжая деревенская бобриха… половичок, из которого пришлось выбить пыль. Мало того что Шарлотта потеряла девственность вовсе не так, как себе представляла: это произошло как бы невзначай, по ходу пьяной вечеринки, как один из элементов развлекательной программы; так она, оказывается, еще должна быть благодарна, что ей оказали такую честь – помогли наконец встряхнуться этому половичку, показали деревенской недотроге, спустившейся откуда-то с гор, что такое настоящая взрослая жизнь.