В тот декабрьский вечер на последних шести милях шоссе 21 все было воистину первозданным, первобытным и девственно-чистым. Начался первый настоящий снегопад нынешней зимы, подул сильный ветер, и темнота вокруг словно сгустилась: ощущение было такое, что деревья, стоящие по обе стороны дороги, согнулись над ней и переплелись ветвями, словно желая похоронить под своей сенью дорогу – этот шрам, нанесенный природе рукой человека. Слой снега, наметенного на асфальт, становился все толще и толще. Дорогу засыпало прямо на глазах. Порой она совсем пропадала из виду, и тогда папа сбавлял скорость, наклонялся к самому ветровому стеклу и начинал негромко, буквально себе под нос, бубнить какие-то ругательства. Временами продвигаться приходилось буквально со скоростью пешехода, а там, где видимость позволяла прибавить скорость, старый пикап, упорно преодолевающий, преодолевающий, преодолевающий препятствия на пути, то и дело слегка заносило на поворотах. Папа настолько сосредоточился на дороге и управлении пикапом, что даже перестал расспрашивать сидевшую рядом Шарлотту обо всех сторонах студенческой жизни в Дьюпонте. Мама, которая сидела с другой стороны, тоже замолчала. Она внимательно, как и отец, наблюдала за дорогой, время от времени непроизвольно нажимая правой ногой на несуществующую педаль тормоза, дублируя действия мужа, а на поворотах, когда он начинал крутить тяжелый руль, тоже чуть поворачивалась в нужную сторону; когда папа переключал ближний свет на дальний, а через пару минут снова на ближний, пытаясь угадать, при каком освещении удастся хоть что-нибудь разглядеть сквозь пелену висящего и кружащегося в воздухе снега, она наклонялась к стеклу. Делалось это скорее машинально, потому что на самом деле пользы от этого не было никакой. В темноте, в снежном буране нет никакой разницы, с какой точки смотреть на дорогу – все равно толком ничего не видно.
Только Бадди и Сэму, скрючившимся на узкой лавочке, изображающей заднее сиденье в полуторной кабине пикапа, было решительно наплевать на дорожные условия и скорость приближения к дому. Обрадовавшись паузе в разговоре старших, они просто засыпали Шарлотту вопросами: мальчишкам страшно хотелось знать все самое важное про очень знаменитый колледж, откуда их собственная сестра приехала на рождественские каникулы.
– Шарлотта, – сказал Бадди, которому на прошлой неделе исполнилось одиннадцать лет, – а Трейшоун Диггс – он какой?
– Я с ним не знакома, – ответила Шарлотта. Ее слова прозвучали холодно и бесстрастно, хотя сама прекрасно понимала, что младшему брату следовало сказать хотя бы: «Знаешь, Бадди, я, к сожалению, еще не успела с ним познакомиться», – причем в этих словах, как и во всем, что она говорит, должна звучать неподдельная радость от встречи и общения с родными. Но Шарлотта не могла.
Прикинуться веселой и жизнерадостной – это было сейчас выше ее сил.
– Да ты что? – В голосе Бадди звучали в равной мере изумление и разочарование. – Неужели ты его даже не видела?
– Нет, – все тем же бесцветным, каким-то неживым голосом ответила Шарлотта. – Ни разу не встречала.
– Да ну, не может быть, наверняка видела. Какой он вблизи – в нем ведь семь футов росту?
Шарлотта молчала. Она прекрасно понимала, что такое поведение просто непростительно, но депрессия вытесняла все остальные чувства. Статуя Саморазрушения никак не могла сойти с пьедестала: настолько девушка была охвачена Скорбью.
– Бадди, я правда его не видела.
– Ну на площадке-то, во время игры – видела? – Вопрос брата прозвучал скорее как мольба.
– Я тебе говорю – вообще не видела. Знаешь, сколько стоит билет на матч? Кучу денег. Да еще попробуй его купи, даже если деньги у тебя есть. Я его и по телевизору никогда не видела.
В этот момент подал голос Сэм:
– А Андре Уокера видела? Он такой крутой. – Сэму всего восемь лет, но он уже знает, кто такой Андре Уокер. Странно это как-то – странно и грустно.
– Нет, его я тоже не видела, – ответила Шарлотта всем тем же безжизненным голосом.