Слава Богу, мама задержалась на кухне ненадолго. Буквально через пару минут она уже появилась с большим подносом, на котором возлежала – по-другому не скажешь – свежезажаренная индейка; кроме того, она вручила папе большой – скорее, даже хозяйственный, а не кухонный – нож, длинную вилку и точильный брусок. Восхитительный аромат! Одного взгляда на румяную, поджаристую, но в то же время сочную, непересушенную корочку на широкой грудке индейки было достаточно любому, даже никогда не пробовавшему это блюдо человеку, чтобы понять: на этот раз индейка хозяйке удалась. Далее, слава Богу, по программе этого театрализованного представления следовал сольный номер папы. Он встал и для начала несколько раз провел ножом по точильному бруску. Естественно, сегодня этот старомодный брусок смотрелся куда более уместно, чем современная точилка. Скрежещущий звук заставил всех, включая прибежавших с кухни Бадди и Сэма, заворожено следить за стремительными, ловкими, как у жонглера, движениями папы. Вот он отложил брусок и одним взмахом перерезал кожицу, подтягивавшую ножки птицы к туловищу. На мгновение клинок завис в воздухе, а затем безошибочно вонзился в самое слабое место сустава. Ножка индейки мгновенно отошла от ее бока и легла рядом на поднос. Все произошло мгновенно и бесшумно: не было ни брызг жира, ни треска костей; просто только что торчавшая кверху птичья лапа оказалась лежащей горизонтально. Частыми, быстрыми, но не суетливыми движениями папа мгновенно нарезал филе грудки на тонкие, практически идеально ровные ломтики. Больше всего этим зрелищем были потрясены, конечно, мальчишки: они как завороженные следили за каждым движением отца, который, покончив с одной стороной грудки, решил обновить клинок и, вытерев с него жир, снова взялся за точильный брусок. Не самый приятный для слуха звук на этот раз являлся гармоничной частью совершаемого рождественского ритуала. Когда папа закончил резать индейку, Лори воскликнула: «Браво, мистер Симмонс!»; раздались аплодисменты, одобрительные возгласы и смех. Папа при этом даже позволил себе улыбнуться. Мама тем временем принесла с кухни «секрет», от которого шел сладкий экзотический аромат, а также тушеную фасоль, которая сама по себе ничем особенным не пахла, но запах вымоченного в уксусе лука был до того аппетитным, сладковато-острым, что все гости вдруг вспомнили, что уже проголодались. Кроме того, мама подала клюквенное желе собственного приготовления и маринованные персики – их она тоже заготавливала сама каждое лето. Персики издавали тонкий аромат, а вкус у них был «просто неземной», как любила говорить мама, – и все принялись расточать похвалы маме и ее кулинарным талантам.
Едва стихли аплодисменты шеф-повару, приготовившему столь шикарный ужин, как миссис Томс обернулась к Шарлотте и спросила:
– Что скажешь, Шарлотта: как вас там в Дьюпонте кормят – так же, как здесь?
– Ну… это… – Шарлотта пыталась подобрать нужные слова, le mot juste, как говорят французы, но ничего подходящего на ум не шло. Вступать в разговор, вылезать, как улитке из, казалось бы, уже построенной вокруг себя защитной раковины, оказалось болезненнее, чем она предполагала. Больше всего девушке хотелось подобрать такие слова, которые сразу закрыли бы эту тему и не предполагали дальнейшего обмена репликами. – Это… это даже сравнивать нечего. Что же может сравниться с маминой готовкой! – На всякий случай, чтобы придать своим словам необходимую непринужденность, она заставила себя улыбнуться. Впрочем, уверенности в том, что улыбка получилась действительно легкой и искренней, у нее не было.
Но оказалось, что сбить миссис Томс с выбранного курса не так-то просто.
– Ну, это-то понятно. С домашней едой ничто не сравнится – особенно с такой едой. Мне просто интересно, как сейчас кормят в университетах. Вот у вас в Дьюпонте вкусно готовят?
– Неплохо.