– Но это ведь не так, Эдам… Эдам?… Эдам?… Эдам!.. Эдам!..
Он проснулся в темноте.
– Эдам! – с отчаянной тоской повторил тот же голос. Постепенно возвращаясь из бездонных глубин сна в реальность, он понял, что это Шарлотта, и она лежит на его кровати, а он на полу, на запасном матрасе.
– Эдам!
– Что такое?
– Я… не… знаю… что происходит! – Она словно выдавливала из себя слова по одному. – Пожалуйста, обними меня! Пожалуйста, обними меня!
А сколько времени? Темно – хоть глаз выколи, который час – вообще непонятно. Он откинул одеяла и, привстав на матрасе, наклонился к кровати. Как только он коснулся постели, то сразу почувствовал, что она дрожит от рыданий Шарлотты.
– Ну, что случилось?
– Я не… знаю… Обними меня… Эдам.
Шарлотта лежала на боку лицом к нему. Это он сумел разобрать даже в темноте. Наклонившись, он просунул руку под ее шею, а второй обнял ее за плечи. Девушку трясло, как в лихорадке.
– Эдам, я так… мне так… побудь со мной рядом. Пожалуй, ляг рядом. Я так боюсь!
– Рядом с тобой?
– Да! Обними меня! Прижми меня к себе! Мне кажется, что я вылезаю из кожи! Пожалуйста!
Смущенный, взволнованный, сбитый с толку и возбужденный, он забрался на кровать и лег поближе к Шарлотте. Его колени прижались к ее бедрам. Шарлотта перевернулась на другой бок и оказалась спиной к нему.
Она продолжала ужасно дрожать.
– Обними меня! Я не понимаю, что происходит! О Господи, ну пожалуйста! Обними меня!
Эту просьбу он выполнил. Его грудь оказалась прижата к ее спине. Эдам чувствовал застежку ее лифчика. Головой он уткнулся в ее затылок. Шарлотту по-прежнему била дрожь.
– Боже мой… обними крепче… И ногами прижмись… пожалуйста!
Шарлотта свернулась комочком в позе эмбриона, и ему пришлось поджать ноги, чтобы снова коснуться ее бедер. Если бы кто-то сейчас посмотрел на них сверху, Эдам напомнил бы ему положенный на бок стул, а Шарлотта как бы сидела на этом стуле.
Желание, возбуждение, похоть – все это куда-то пропало. Она наконец-то была в его постели, и при этом с ней явно творилось что-то неладное. Все ее тело было напряжено и как будто сведено судорогой.
– Держи меня крепче, Эдам… Держи меня в моей коже… Крепче…
Далеко не сразу ее дрожь стихла, мышцы расслабились, а дыхание стало более или менее нормальным. Все это время Эдам лежал неподвижно, погруженный в свои мысли. А это ведь все из-за проклятого Хойта Торпа. Мысленно Эдам давно уже растер ненавистного типа в порошок, скрутил в бараний рог, помножил на ноль и заставил просить пощады. В какой-то момент ему даже удалось мысленно взять Хойта в захват «полный нельсон», запрещенный на студенческих борцовских соревнованиях, то есть просунуть руки противнику под мышки и сцепить их в замок сзади у него на шее. Если все сделать правильно – а Эдам именно так и сделал, – то Хойту придется или просить пощады или умереть от перелома шейного отдела позвоночника. «Что, ты думал, у меня кишка тонка, жалкий ублюдок, дерьма кусок? Сейчас посмотрим, как ты запоешь…» Пальцы его все сильнее сжимались на шее Хойта Торпа, он давил давил, давил, давил его голову вниз, к груди, все сильнее, пока этот трус и ничтожество, не способный даже умереть как мужчина, не закричал, не застонал и не взмолился о пощаде.
Погруженный в такие кровожадные мысли, Эдам продолжал обнимать любимую девушку и прижимать ее к себе крепко-крепко, чтобы она не сорвала с себя собственную кожу.
Так они пролежали очень долго. Эдаму даже успели наскучить всякие экзотические и изощренные способы мести Хойту Торпу, и он вдруг задумался о другом: если разобраться, то поступок этого сент-реевского братца – просто варварство… зло в чистом виде. С точки зрения «Мутанта Миллениума», возводить какое бы то ни было проявление зла в абсолют было если не отстойно, то уж во всяком случае не круто. Но, несмотря на это, Эдам, сжимавший в объятиях возлюбленную, мысленно повторял про себя: «Да, теперь я знаю, что такое Зло».
Примерно в это же время, без четверти три ночи, тот самый Хойт Торп, которого кое-кто уже записал в символы мирового зла, сидел в библиотеке вместе с Вэнсом и Джулианом. Сам он развалился, как обычно, в кожаном кресле и держал в руках банку с пивом. Но главной причиной его хорошего настроения в столь поздний час был не алкоголь, а несколько дорожек кокаина, которые парень успел занюхать через соломинку. В таком состоянии он как никогда хорошо осознавал свою избранность и понимал, что мало кому в этом мире даны от рождения столь ярко выраженные качества лидера, предводителя воинов. Кроме того, Хойт не мог нарадоваться на свое творческое воображение: он был уверен, что его способности к творческому самовыражению ничуть не уступают талантам тех французских поэтов, которые курили гашиш или делали еще что-то в этом роде; правда, вспомнить, как звали хоть кого-нибудь из них, ему не удалось. Естественно, такой талант не мог не стремиться вырваться наружу.